Нередко старик закрывал глаза на проказы сына, в надежде, что кипучая, буйная душа его переволнуется и, как бурные весенние потоки, войдет в свои берега. «Грани же, положенной богом, никто не переступит, — думал он, — судьбы своей не объедешь. Молодой конь перебесится, все-таки
будет конь; кляча и смолоду все кляча».
Неточные совпадения
— Ехали мы подобру-поздорову, — начал он так. — Только в одном бору, частом и темном, как черная щетина, выставили
было молодцы белки своих глаз, да мы
были людны, сами зубасты и показали им одни хвосты наших
коней. Да еще…
Под ним
был могучий
конь, оседланный богатым черкасским седлом, гремящий узорчатою сбруей, писанной серебром, пополам с рыбьими зубами.
По-видимому, этот человек очень любил своих
коней, потому что сам
ел, как монах первых христианских времен, а своему животу — так он называл
коней — задавал то и дело овса и радовался, что они на этой стойке много кушают.
Купленный им на постоялом дворе корм оставался у него в запасе, лошадки его
ели до отвалу, между тем
кони купца, дорогие, ненаглядные, питомцы его, его радость и услада в жизни, едва хватили несколько зерен.
Всела московская рать на
коня, другой велено идти из Новгорода. Русские при Иване Васильевиче вкусили уже ратной чести не однажды;
было и ныне много охотников искать ее. Огнестрельными орудиями управлял Аристотель, отторгнутый от великого труда своего; художник снова преобразился в розмысла.
Туда и сюда суетились дворчане, несли оружие из кладовой, пытали доброту
коней, снаряжали обильным вытьем и пирогами оружейного, конюшего и прочих холопов, которые должны
были идти в поход вместе с сыном воеводы.
Завтра положено
было собраться у церкви Иоанна, списателя лествицы, «что под колоколами», отслужить там молебен, потом в приходской церкви Николы-льняного и оттуда прямо всесть на
коня.
Но по лицу, росту, ухваткам виден
был в нем дитя, который утешался
конем и нарядом своим, как игрушкой.
На другой день должен он
был отправиться в поход вместе с великокняжеским поездом: он теперь же потребовал своего
коня и ускакал со двора боярского с тем, чтобы переночевать у Аристотеля и уж оттуда в путь, обещаясь не вступать ногою в тот дом, где жила Анастасия.
Великий князь взглянул на своего спутника, взглянул на спутника великой княгини и опять на своего. Лица незнакомые, оба с мечами наголо, кругом его дворчан все чужие! Он обомлел: смертная бледность покрыла щеки его; несчастный старик готов
был упасть в обморок и остановил своего
коня. Молодая княгиня, ничего не понимая, смотрела с каким-то ребяческим кокетством на своего пригожего оруженосца. Она
была в мужской одежде — прекраснее мальчика не видано, — но литвянка умела ловко выказать, что она женщина.
— Видала не раз. На
коня ли садится — под ним
конь веселится. Скачет ли — что твой вихрь по вольному полю! —
конь огнем пышет, под собою земли не слышит. По лугу ль едет? — луг зеленеет; через воду? — вода-то лелеет. Не только видала, подивись, свет мой, я
была у него в хороминах.
Рыцарю Поппелю хотелось проехать к самому крыльцу; но как у красного крыльца имел право сходить только великий князь, то распорядители поезда так искусно прибили к этому месту волны народа, что гордый рыцарь вынужден
был сойти с
коня там, где ему указано.
Слезши с лошадей, дамы вошли к княгине; я был взволнован и поскакал в горы развеять мысли, толпившиеся в голове моей. Росистый вечер дышал упоительной прохладой. Луна подымалась из-за темных вершин. Каждый шаг моей некованой лошади глухо раздавался в молчании ущелий; у водопада я
напоил коня, жадно вдохнул в себя раза два свежий воздух южной ночи и пустился в обратный путь. Я ехал через слободку. Огни начинали угасать в окнах; часовые на валу крепости и казаки на окрестных пикетах протяжно перекликались…
— А берите все, — сказал Бульба, — все, сколько ни есть, берите, что у кого есть: ковш, или черпак, которым
поит коня, или рукавицу, или шапку, а коли что, то и просто подставляй обе горсти.
Неточные совпадения
Под ним (как начинает капать // Весенний дождь на злак полей) // Пастух, плетя свой пестрый лапоть, //
Поет про волжских рыбарей; // И горожанка молодая, // В деревне лето провождая, // Когда стремглав верхом она // Несется по полям одна, //
Коня пред ним остановляет, // Ремянный повод натянув, // И, флер от шляпы отвернув, // Глазами беглыми читает // Простую надпись — и слеза // Туманит нежные глаза.
В глуши что делать в эту пору? // Гулять? Деревня той порой // Невольно докучает взору // Однообразной наготой. // Скакать верхом в степи суровой? // Но
конь, притупленной подковой // Неверный зацепляя лед, // Того и жди, что упадет. // Сиди под кровлею пустынной, // Читай: вот Прадт, вот Walter Scott. // Не хочешь? — поверяй расход, // Сердись иль
пей, и вечер длинный // Кой-как пройдет, а завтра то ж, // И славно зиму проведешь.
По стенам навешано
было весьма тесно и бестолково несколько картин: длинный пожелтевший гравюр какого-то сражения, с огромными барабанами, кричащими солдатами в треугольных шляпах и тонущими
конями, без стекла, вставленный в раму красного дерева с тоненькими бронзовыми полосками и бронзовыми же кружками по углам.
Этот чубарый
конь был сильно лукав и показывал только для вида, будто бы везет, тогда как коренной гнедой и пристяжной каурой масти, называвшийся Заседателем, потому что
был приобретен от какого-то заседателя, трудилися от всего сердца, так что даже в глазах их
было заметно получаемое ими от того удовольствие.
Кони тоже, казалось, думали невыгодно об Ноздреве: не только гнедой и Заседатель, но и сам чубарый
был не в духе.