Неточные совпадения
— Афанасий Никитич никогда не кривит словом, не
то что
глазом, — сказал дьяк Дмитрия, Небогатый — приставник добрый, услужливый и между
тем строгий в исполнении наставлений, данных великим князем, как стеречь внука.
И вслед за
тем пробудился княжич. Долго протирал он себе
глаза, озирался вокруг себя и потом, упав на грудь Афони, залился слезами...
Но если он из своей раковины выползал исподтишка на свет божий и высматривал кругом искоса, сквозь ресницы сонных, едва полураскрытых
глаз,
то, уверьтесь, он видел свою жертву по-ястребиному, тотчас хватал ее и опять скрывался в своей нечистой скорлупе.
Замечая их обманы, он наказывал их
то грозным словом,
то посохом или временною опалою, а чаще закрывал
глаза на
те проказы их, которые не вредили ни лицу его, ни государству.
На сердце пора, да на деле не
то; давно
глаз видит, да зуб неймет…
— Быти по
тому: живота не дать, кто сам посягает на чужую голову! (Тут он обратился к Курицыну, но, вспомнив, что он не сроден к поручениям о казнях, примолвил, махнув рукою:) Забыл я, что курица петухом не поет. (При этих словах в
глазах дьяка проникло удовольствие.) Мамон, это твое дело! Скажи моему тиуну московскому, да дворскому, чтобы литвина и толмача сожгли на Москве-реке. Сжечь их, слышишь ли? Чтобы другим неповадно было и помышлять о таких делах.
— Синьорина Анастасия, — прибавлял он, — по белизне своей дитя снежного севера, но по зною темно-карих
глаз, по неге, разлитой по всей ее наружности, ни дать ни взять соотечественница моя. Если бы я был живописец,
то олицетворил бы ею пылающую зарю, когда она готова броситься в объятия своего лучезарного жениха.
Тот же Аристотель подарил было Анастасии кусочек зеркала; да как жильцы каменных палат посмотрелись в него и, наше место свято! оборотили в стекло свои лики, да как увидели, что нечистый отводит
глаза и шутит над ними, так закинули волшебное стеклышко в поганое болото, не сказав про
то фрязу.
То, покоя спину на отвале кресел, он закрыл
глаза и, положив широкую, мохнатую руку на голову Андрюши, тихонько, нежно перебирает мягкой лен его волос.
У кого из вас что было на Руси,
тот пошел на Русь, а у кого ничего не было ни. на душе, ни за душой, поплел, куда
глаза его понесли.
Правда, Москву обсели кругом многочисленные села, слободы и пригородки, отделенные от нее
то полями,
то лесом и кое-где державшиеся за нее нитями длинных концов; правда, что мысль о соединении всех этих слобод, пригородков и сел должна была изумить огромностью будущей русской столицы; но первое впечатление, полученное через
глаза, было сделано, и Москва заключалась для наших путников в
том тесном объеме, который и доныне посреди города сохранил имя города.
Здесь художник глубоко вздохнул, и слезы выступили на
глазах его. Антон пожал ему руку, по сочувствию одной и
той же любви к прекрасному, хотя и в разных видах, и спешил облегчить сердце его горячими утешениями, в которых художник так нуждался.
Тут великий князь стукнул посохом в решетку. На этот стук оглянулась старая женщина, усердно молившаяся на коленах. Она была в поношенной кике и в убрусе, бедном, но чистом, как свежий снег, в бедной ферязи — седые волосы выпадали в беспорядке, и между
тем можно было тотчас угадать, что это не простая женщина. Черты ее были очень правильны; в мутных
глазах отражались ум и какое-то суровое величие. Она гордо взглянула на великого князя.
В самом деле, пригожая женщина, почти одних лет с Эренштейном, вошла к нему робко, дрожа всем телом и между
тем вся пылая. Она не смела поднять
глаза… скоро закапали из них слезы, и она упала к ногам лекаря.
Когда он сманивал меня, выводил меня из ума, он называл своим красным солнышком, звездою незакатною — такие речи приговаривал: «В
ту пору мила друга забуду, когда подломятся мои скоры ноги, опустятся молодецкие руки, засыплют мои
глаза песками, закроют белу грудь досками».
— По временам не смерть ли уж? Или все эти болезни должны существовать в воображении барона, или вы, господин переводчик, — не взыщите — изволите перевирать. Сколько могу судить по
глазам и лицу пациента, облитым шафранным цветом, у него просто разлитие желчи. И потому советую ему главное: укротить как можно порывы гнева и при этом употреблять (
то и
то…).
— Если господин придворный толмач, — сказал сын Аристотеля, — так же верно переводит великому господину нашему немецкие бумаги и переговоры с послами, можно поздравить Русь не с одной парой лягушечьих
глаз. На колена сейчас, сей миг, господин Бартоломей, и моли о прощении. Счастлив еще будешь, если лекарь и боярин великокняжеские вытолкают тебя в шею с
тем, чтобы ты никогда не являлся к ним.
Ненасытя звали так по роду болезни его. Он ел много, невероятно много, иногда столько, сколько могли бы съесть досыта четверо здоровых, и все был голоден. Лицо его выражало болезненность глубокую; между
тем глаза имели какую-то необыкновенную, двойственную живость и блеск, как будто через них смотрели два существа, ошибкою природы помещенные в одном теле. Эта двойственность
глаз поразила врача. Вот что на спросы его рассказал Ненасыть о своей болезни.
Сомкнула ли
глаза?
то же самое неземное существо, которого видела в сонных грезах детства,
то самое, только с очами, с улыбкою немчина, лежит у ног ее, сложив белые крылья.
Антон отворяет окно на улицу. Ночь так темна, что город, кажется, скрыт под сводом земным; предметы слились в одну черную массу. Едва может он различить движение нескольких фигур,
то перескакивающих через решетки (или рогатки),
то исчезающих во мраке. Он следит их более слухом, нежели
глазами.
К пульсу… Милость божия, пульс едва-едва бьется, как слабый отзыв жизни из далекого мира. Этот признак возвращает лекарю разум, искусство, силы, все, что было оставило его. Сделаны тотчас врачебные пособия, и Холмский открывает
глаза. Долго не в состоянии он образумиться, где он, что с ним; наконец, с помощью возрастающих сил своих и объяснений лекаря, может дать отчет в своем положении. Тронутый великодушною помощию Антона до
того, что забывает его басурманство, он благодарит его со слезами на
глазах.
Но как скоро он, сделав рукою щит над
глазами, разглядел
того, кто перед ним стоял, лицо его подернулось ужасом.
Видно было по
глазам великого князя, что это известие льстило ему. Несмотря на
то, он возразил...
Крестный сын ее, урывками и украдкой от сторожких
глаз и слуха мамки, передал ей свой разговор со старушкой, мучительные опасения Антона, чтобы не узнали о пропаже драгоценного креста, опасения насчет ее здоровья и спокойствия; Андрюша рассказал все, все, что ни говорил друг его, и Анастасия не могла не благодарить
того и другого.
Конечно, мало; но он видел в
глазах ее красоту душевную, пламенную любовь к нему, что-то непостижимое, неразгаданное, может быть, свое прошедшее в мире ином, доземельном, может быть, свое будущее, свое второе я, с которым он составит одно в
той обители, которых сын божий назначил многие в дому отца своего.
Передаю это тебе не для
того, чтобы омрачить величие Иоанна: устроитель своего государства и с этим важным проступком будет всегда велик в
глазах современников и потомства.
— Немало стою здесь, а только и слышу в речи твоей: Иоанн, да Ахмат, да Софья и опять Ахмат да Иоанн. Не трунишь ли над старыми грехами моими?.. Крыться не хочу, было время, и я оплошал, оробел, сам не знаю как. Кто этому теперь поверит? Правду молвить, и было чего бояться! В один час мог потерять, что улаживал годами и что замышлял для Руси на несколько веков. Господь выручил. Но… по нашей пословице, кто старое помянет,
тому глаз вон. Оправь меня в этом деле перед немцем. Спи здорово, Аристотель!
Завистнику всегда кажется, что тень великого человека может упасть на него и его заслонить от
глаз толпы, хотя они идут и разными путями; а завистнику
то и дело кажется, что толпе нет другой работы, как смотреть на его величие.
С
тех пор в груди у ней кипит словно смола; когда смотрит на Антона, не может отвесть от него
глаз, не может досыта насмотреться; так и хотела бы вынуть душу из груди и отдать ему.
— Дал мне травку, пошептал над ней и велел мне бросить через голову. Поверишь ли, свет мой, словно рукой сняло: груди стало легко, на сердце весело. Тут взглянул на меня басурман, так и потянул к себе очами. Но я взмолилась ему отпустить душу на волю, и он сжалился, отпустил. С
той поры опять начала знать, что день, что ночь, видение пропало, летаю себе вольною пташкой, щекочу песенки с утра до вечера и тоске-кручине смеюсь за
глаза.
Тут начались бедной девушке наставления, как опасно смотреть на чужой двор, как может испортить ее недобрый
глаз, и пуще
глаз басурмана-чернокнижника, какие от
того могут выйти ужасные последствия: все это с разными народными текстами, с подкреплением свидетельств и примеров. Настоящая пытка! Анастасия и без
того горела на угольях; теперь вытягивали у ней душу.
Художника застали еще в
том положении, в каком оставил его Андрюша. Голова его не была покрыта, ветерок развевал беспорядочно длинные волосы, в мутных
глазах изображалось отчаяние; золотая цепь с гривною, дар великого князя, лежала задом наперед. Между грудами камня он казался живою развалиной. С приходом лекаря ироническая улыбка пробежала по губам его.
Скорая помощь, оказанная угличскому князю, возвысила лекаря в
глазах русского властителя. Еще в большей чести стал он держать его: дары следовали за дарами, ласковым словам умели дать цену. Этими милостями воспользовался Антон, чтобы испросить облегчение несчастному князю. Сняли с него на время железа, но как скоро он выздоровел, опять надели их. Антона ж уверили, что он совсем от них освобожден, и с
того времени не позволяли лекарю видеться с заключенным.
Месяц привстал только с земли и светил лениво,
то глядя сонным лицом в
глаза путнику,
то перебирая листьями дерев, как блестящею гранью алмазов,
то склоняясь за дерево, опозоренное грозой.
Здесь я имею свое маленькое царство: мои слова дают закон (еврей гордо выпрямился,
глаза его заблистали); здесь отмщаю свое унижение в немецких землях, беру с лихвою
то, что мне там ближние мои, человеки, мне подобные, отказывают.
У которого шлем сполз на
глаза, и он, справляясь
то с ним,
то с лошадью, делает эквилибрические штуки, которых не сделал бы в другое время ни за какие деньги.
Кто метил мне в
глаз,
тому я вырезал
глаз, воткнул его на конец меча и прямо с ним другому в сердце так, что после смерти этого нашли уж у него
глаз, оправленный в сердце.
— Тогда язык мой прильнул бы к моей гортани! Разве я потерял разум! Верно, говорил я о каком-нибудь другом Антоне-немце, только не о вашем будущем родственнике. О,
глаз мой далеко видит!.. Дело в
том, что господин Антон бьется на славу.
— Слыхал и я, да дело в
том, что я в эту школу не гожусь, — сказал Хабар. — Надеюсь на свой
глаз и руку, а более всего на правый суд господа. В своей же чести и бесчестье дольщиков не прошу и не принимаю, за свою голову никому не кланяюсь.
Антон схватил
то и другое, спрятал пилу за пазуху и прочел с трудом, в ужасном волнении, следующие строки, прыгавшие и двоившиеся в
глазах: «Завтра хотят выдать тебя головою татарам.
И вслед за
тем вторглось в его клеть несколько татар, атлеты наружностью, с
глазами, кипящими гневом, бросились на него, повалили его и, положив ему колено на спину, связали руки назад.
Как переменился маленький любимец великого князя с
тех пор, как он не видал его! Куда девались румянец в лице, живость в
глазах? Все это сменили истома, мертвизна;
глаза впали, лицо свело, губы запеклись, будто подернуло их землею.