Неточные совпадения
Я не трогался с места,
а он, мой голубчик, дальше и дальше, и скрылся, словно канул
на дно…
Ныне я
на тебя, завтра ты
на меня, скажем друг
на друга, только такие
дела, за которые Грозный потрясет по маковке,
а корня не тронет.
Вот что, по словам летописца, писал к русскому великому князю Менгли-Гирей, посылая этот дар: «Тебе ведомо, что в эндустанской земле кердеченом зовут однорог зверь,
а рог его о том
деле надобен: у кого
на руке, как едячи, то лизати, и в той ястве, что лихое зелие будет, и человеку лиха не будет».
— Ох, ох! — продолжал великий князь. — Легко припасти все эти царские снадобья, обкласть себя суконными львами и алтабасными орлами, заставить попугаев величать себя чем душе угодно; да настоящим-то царем, словом и
делом, быть нелегко! Сам ведаешь, чего мне стоит возиться с роденькой. Засели за большой стол
на больших местах да крохоборничают! И лжицы не даю, и ковшами обносят,
а все себе сидят, будто приросли к одним местам.
— В судебнике уложено, — отвечал Гусев: — «
А доведут
на кого татьбу, или разбой, или душегубство, или ябедничество, или иное лихое
дело, и будет ведомо лихой, и боярину того велети казнити смертною казнью,
а исцево доправити;
а что ся останет, ино то боярину и дьяку…»
— Не тебе, однако, бородка, покончить это
дело.
А тебе вот что: отправь гонца к воеводе Даниле Холмскому, в его отчину, с словом моим, чтобы он немедля прибыл в Москву; да сходи к Образцу и скажи ему, что я жалую его, моего слугу: ставлю к нему лекаря-немчина, который-де
на днях прибудет к нам; да накажи, принял бы его с хлебом-солью да с честью. Вот сколько я
на тебя нагрузил.
Когда русалки полощутся в нем и чешут его своими серебряными гребнями, летишь по нем, как лебедь белокрылый;
а залягут с лукавством
на дне и ухватятся за судно, стоишь
на одном месте, будто прикованный: ни ветерок не вздохнет, ни волна не всплеснет;
днем над тобою небо горит и под тобою море горит; ночью господь унижет небо звездами, как золотыми дробницами, и русалки усыплют воду такими ж звездами.
А как взбеленятся они и учнут качать судно, так подымут его высоко-высоко, кажись, можно звездочку схватить, и потом окунут
на дно и разобьют в щепы о камень, если не успеешь прочесть: «Помилуй меня, боже!» От одного помышления сердце обмирает,
а все-таки поплескалась бы
на этом море сизой утицей, белою лебедушкой.
Зоркие глаза Иоанна прочли в душе моей, и Иоанн называет моего Андреа своим полководцем, беседует с ним о ратном
деле, разжигает его молодое сердце славою воинскою,
а сыновьям своим строго наказывает,
на помин души его, не забывать отцовского воеводу.
— Антонио! Антонио! ты ли это говоришь?.. Только два
дня здесь, еще не у
дела,
а уж молодая кровь твоя бунтует против разума, малейшие неприятности кидают тебя далеко от прекрасной цели. Так ли идут в битву для получения венца победного? Что сказал бы ты, бывши
на моем месте?.. Неужели я ошибся в тебе?.. Как бы то ни было, не узнаю твердой души, которая, по словам твоим, готова идти в схватку с самою жестокою судьбой!..
— Достань, боярин,
на молодой месяц две молодые лягушки разных полов, держи их вместе, где рассудишь, три
дня и три ночи,
днем под лучом солнца, ночью под лучом месяца; потом зарой их живых вместе в полночь, когда совершится полнолуние, в лесу, в муравейник,
а на другую полночь вынь из лягушки мужеска пола крючок, что у ней под сердцем,
а лягушку женского пола оставь в муравейнике; этим крючком вели сыну своему задеть девушку, имярек…
По-видимому, этот человек очень любил своих коней, потому что сам ел, как монах первых христианских времен,
а своему животу — так он называл коней — задавал то и
дело овса и радовался, что они
на этой стойке много кушают.
Иван, — прибавил он, — вели, чтобы отныне звали его во всяком
деле Хабаром. Хабарно [Выгодно.] русскому царю иметь такого молодца. Недаром жалуешь его.
А как попался
на пир лекарь Антон? — спросил великий князь своего сына, когда Мамон удалился.
Да, он не суетится, не гарцует беспрестанно
на бранном коне, не кричит о своих завоеваниях и намерениях,
а готовит тихомолком, втайне,
дела великие, которых исполнение изумляет других государей.
— Немало стою здесь,
а только и слышу в речи твоей: Иоанн, да Ахмат, да Софья и опять Ахмат да Иоанн. Не трунишь ли над старыми грехами моими?.. Крыться не хочу, было время, и я оплошал, оробел, сам не знаю как. Кто этому теперь поверит? Правду молвить, и было чего бояться! В один час мог потерять, что улаживал годами и что замышлял для Руси
на несколько веков. Господь выручил. Но… по нашей пословице, кто старое помянет, тому глаз вон. Оправь меня в этом
деле перед немцем. Спи здорово, Аристотель!
Иван Васильевич стоял в деревне Кольцове, откуда мог видеть Тверь как
на ладони. Явился к нему Хабар-Симской за повелением. Он знал, что Михайло Борисович, дрожа за свою безопасность,
а более — молодой супруги своей, внучки короля польского Казимира, собирается в следующую ночь бежать из городка. Хабар брался захватить их и в этом
деле отдавал голову свою порукой.
Завистнику всегда кажется, что тень великого человека может упасть
на него и его заслонить от глаз толпы, хотя они идут и разными путями;
а завистнику то и
дело кажется, что толпе нет другой работы, как смотреть
на его величие.
— Видит бог, пока я жив, тому не бывать. Ее не отдали за моего сына, оставайся же она вечно в девках. Постригись она, зарой себя живую в землю, что мне до того;
а замужем ей не быть! Взгляни, друже,
на меня,
на сына: это все их
дело. — Сын Мамона, стоявший у постели, был бледен как смерть; из чахлой груди его по временам отдавался глухой кашель, отзыв смерти, будто из-под склепа.
В Москве и в деревнях кругом необыкновенная тревога. Недельщики, боярские дети ездят с утра до ночи и выбивают народ. Русский мужичок всею радостью рад глазеть по целым
дням хоть и
на то, чего не понимает, лишь бы не работать,
а тут еще и палкой выгоняют в город
на целые сутки праздности. Валят тысячи со всех концов, и все они налягут
на сердце Москвы: душно будет ей, родимой! Из этого-то народа хотят выставить декорацию московской силы.
— Не взыщи, осударь, Василий Федорович, коли я, худородный, бездомный странник, молвлю тебе не в укор, не в уразумение,
а в напоминание. У нас
на уме все сокровища земные, то для себя, то для деток,
а про сокровища небесные, их же ни тля, ни червь не поедают, и в помине нет.
А там придет час Христов, аскамитных кафтанов, ковшов серебряных, ларцов кованых с собой не возьмем; явимся к нему наги, с одними грехами или добрыми
делами.
— Не воротишь
дня прошедшего, не возьмешь назад слова данного.
А я
на крепком слове положил, да и господу обещал. Настя, выкупи грехи отца твоего, не поперечь моему слову.
— Слыхал и я, да
дело в том, что я в эту школу не гожусь, — сказал Хабар. — Надеюсь
на свой глаз и руку,
а более всего
на правый суд господа. В своей же чести и бесчестье дольщиков не прошу и не принимаю, за свою голову никому не кланяюсь.
Казенный двор нам уж знаком. В том самом отделении черной избы, где содержались сначала Матифас, переводчик князя Лукомского, и потом Марфа-посадница, заключили Антона. Вчера свободен, с новыми залогами любви и дружбы, почти
на вершине счастия,
а нынче в цепях, лишен всякой надежды, ждал одной смерти, как отрады. Он просил исследовать
дело о болезни царевича — ему отказано; злодеяние его, кричали, ясно как
день.
Неточные совпадения
Но я не создан для блаженства; // Ему чужда душа моя; // Напрасны ваши совершенства: // Их вовсе недостоин я. // Поверьте (совесть в том порукой), // Супружество нам будет мукой. // Я, сколько ни любил бы вас, // Привыкнув, разлюблю тотчас; // Начнете плакать: ваши слезы // Не тронут сердца моего, //
А будут лишь бесить его. // Судите ж вы, какие розы // Нам заготовит Гименей // И, может быть,
на много
дней.
Он иногда читает Оле // Нравоучительный роман, // В котором автор знает боле // Природу, чем Шатобриан, //
А между тем две, три страницы // (Пустые бредни, небылицы, // Опасные для сердца
дев) // Он пропускает, покраснев, // Уединясь от всех далеко, // Они над шахматной доской, //
На стол облокотясь, порой // Сидят, задумавшись глубоко, // И Ленский пешкою ладью // Берет в рассеянье свою.
В последнем вкусе туалетом // Заняв ваш любопытный взгляд, // Я мог бы пред ученым светом // Здесь описать его наряд; // Конечно б, это было смело, // Описывать мое же
дело: // Но панталоны, фрак, жилет, // Всех этих слов
на русском нет; //
А вижу я, винюсь пред вами, // Что уж и так мой бедный слог // Пестреть гораздо б меньше мог // Иноплеменными словами, // Хоть и заглядывал я встарь // В Академический Словарь.
А может быть и то: поэта // Обыкновенный ждал удел. // Прошли бы юношества лета: // В нем пыл души бы охладел. // Во многом он бы изменился, // Расстался б с музами, женился, // В деревне, счастлив и рогат, // Носил бы стеганый халат; // Узнал бы жизнь
на самом
деле, // Подагру б в сорок лет имел, // Пил, ел, скучал, толстел, хирел. // И наконец в своей постеле // Скончался б посреди детей, // Плаксивых баб и лекарей.
Нашел он полон двор услуги; // К покойнику со всех сторон // Съезжались недруги и други, // Охотники до похорон. // Покойника похоронили. // Попы и гости ели, пили // И после важно разошлись, // Как будто
делом занялись. // Вот наш Онегин — сельский житель, // Заводов, вод, лесов, земель // Хозяин полный,
а досель // Порядка враг и расточитель, // И очень рад, что прежний путь // Переменил
на что-нибудь.