Неточные совпадения
И так без конца,
день за
днем, месяцы и годы, живут они
в своих публичных гаремах странной, неправдоподобной жизнью, выброшенные обществом, проклятые семьей, жертвы общественного темперамента, клоаки для избытка городского сладострастия, оберегательницы семейной чести четыреста глупых, ленивых, истеричных, бесплодных женщин.
У него на совести несколько темных
дел. Весь город знает, что два года тому назад он женился на богатой семидесятилетней старухе, а
в прошлом году задушил ее; однако ему как-то удалось замять это
дело. Да и остальные четверо тоже видели кое-что
в своей пестрой жизни. Но, подобно тому как старинные бретеры не чувствовали никаких угрызений совести при воспоминании о своих жертвах, так и эти люди глядят на темное и кровавое
в своем прошлом, как на неизбежные маленькие неприятности профессий.
Он отдаленно похож по настроению на те вялые, пустые часы, которые переживаются
в большие праздники п институтах и
в других закрытых женских заведениях, когда подруги разъехались, когда много свободы и много безделья и целый
день царит светлая, сладкая скука.
— Пфуй! Что это за безобразие? — кричит она начальственно. — Сколько раз вам повторять, что нельзя выскакивать на улицу
днем и еще — пфуй! ч —
в одном белье. Не понимаю, как это у вас нет никакой совести. Порядочные девушки, которые сами себя уважают, не должны вести себя так публично. Кажутся, слава богу, вы не
в солдатском заведении, а
в порядочном доме. Не на Малой Ямской.
Но ни у кого нет аппетита благодаря сидячей жизни и неправильному сну, а также потому, что большинство девиц, как институтки
в праздник, уже успели
днем послать
в лавочку за халвой, орехами. рахат-лукумом, солеными огурцами и тянучками и этим испортили себе аппетит.
Днем он бывал свободен и спал, а ночью сидел безотлучно
в передней под рефлектором, чтобы
раздевать и одевать гостей и быть готовым на случай всякого беспорядка.
— Ей-богу. Ты посмотри у него
в комнатке: круглые сутки,
днем и ночью, лампадка горит перед образами. Он очень до бога усердный… Только я думаю, что он оттого такой, что тяжелые грехи на нем. Убийца он.
Но хозяйка дома и обе экономки всячески балуют Пашу и поощряют ее безумную слабость, потому что благодаря ей Паша идет нарасхват и зарабатывает вчетверо, впятеро больше любой из остальных девушек, — зарабатывает так много, что
в бойкие праздничные
дни ее вовсе не выводят к гостям «посерее» или отказывают им под предлогом Пашиной болезни, потому что постоянные хорошие гости обижаются, если им говорят, что их знакомая девушка занята с другим.
Вера и
в самом
деле похожа на жокея, с своим узким лицом, на котором очень блестящие голубые глаза, под спущенной на лоб лихой гривкой, слишком близко посажены к горбатому, нервному, очень красивому носу.
— Что это,
в самом
деле, за хамство! Кажется, я бежать не собираюсь отсюда. И потом разве вы не умеете разбирать людей? Видите, что к вам пришел человек порядочный,
в форме, а не какой-нибудь босяк. Что за назойливость такая!
Целые
дни и вечера проводил он завсегдатаем
в бильярдной при трактире, вечно вполпьяна, рассыпая свои шуточки, рифмы и приговорочки, фамильярничая со швейцаром, с экономками и девушками.
Через некоторое время после Ваньки-Встаньки ввалилась большая компания парикмахеров, которые
в этот
день были свободны от работ.
Почему-то он был сумрачен, хромал на правую ногу и старался как можно меньше обращать на себя внимание: должно быть, его профессиональные
дела находились
в это время
в плохом обороте.
Целый
день, проведенный вместе, сбил всех
в привычное, цепкое стадо.
Все равно, поеду я
в публичный дом или не поеду — от одного р»за
дело не ухудшится, не улучшится».
И когда этот самый синдикат затеял известный процесс против одного из своих членов, полковника Баскакова, пустившего
в продажу против договора избыток сахара, то Рамзес
в самом начале предугадал и очень тонко мотивировал именно то решение, которое вынес впоследствии по этому
делу сенат.
Однако он не избегал участия
в товарищеских третейских судах, и его доводы — всегда неотразимо логичные — обладали удивительным свойством оканчивать
дела миром, к обоюдному удовольствию судящихся сторон.
Студенты, смеясь и толкаясь, обступили Ярченко, схватили его под руки, обхватили за талию. Всех их одинаково тянуло к женщинам, но ни у кого, кроме Лихонина, не хватало смелости взять на себя почин. Но теперь все это сложное, неприятное и лицемерное
дело счастливо свелось к простой, легкой шутке над старшим товарищем. Ярченко и упирался, и сердился, и смеялся, стараясь вырваться. Но
в это время к возившимся студентам подошел рослый черноусый городовой, который уже давно глядел на них зорко и неприязненно.
Недаром же
в тот
день, когда на Бессарабской площади казаки, мясоторговцы, мучники и рыбники избивали студентов, Симеон, едва узнав об этом, вскочил на проезжавшего лихача и, стоя, точно полицеймейстер,
в пролетке, помчался на место драки, чтобы принять
в ней участие.
Точно вот я стою
в сумерках на зыбкой дощечке, наклонившись над каким-то темным зловонным колодцем, и едва-едва различаю, как там, на
дне, копошатся гады.
— Но,
в самом
деле, Сергей Иванович, отчего бы вам не попробовать все это описать самому? — спросил Ярченко. — У вас так живо сосредоточено внимание на этом вопросе.
— Вот так! Браво, студентик! Браво, браво, браво!.. Так его, хорошенько!..
В самом
деле, что это за безобразие! Вот он придет сюда, — я ему все это повторю.
— Вы как хотите, господа, это
дело вашего личного взгляда, но я принципиально ухожу вместе с Борисом. Пусть он там неправ и так далее, мы можем выразить ему порицание
в своей интимной компании, но раз нашему товарищу нанесли обиду — я не могу здесь оставаться. Я ухожу.
— Что? — встрепенулся студент. Он сидел на диване спиною к товарищам около лежавшей Паши, нагнувшись над ней, и давно уже с самым дружеским, сочувственным видом поглаживал ее то по плечам, то по волосам на затылке, а она уже улыбалась ему своей застенчиво-бесстыдной и бессмысленно-страстной улыбкой сквозь полуопущенные и трепетавшие ресницы. — Что?
В чем
дело? Ах, да, можно ли сюда актера? Ничего не имею против. Пожалуйста…
Надоест же,
в самом
деле, все одно и то же: жена, горничная и дама на стороне.
А этот чернозем через год обращался
в толстенную бабищу, которая целый
день лежит на постели и жует пряники или унижет свои пальцы копеечными кольцами, растопырит их и любуется.
— А
в самом
деле, — сказала Женя, — берите Любку. Это не то, что я. Я как старая драгунская кобыла с норовом. Меня ни сеном, ни плетью не переделаешь. А Любка девочка простая и добрая. И к жизни нашей еще не привыкла. Что ты, дурища, пялишь на меня глаза? Отвечай, когда тебя спрашивают. Ну? Хочешь или нет?
Наивная Люба и
в самом
деле потянулась губами к руке Лихонина, и это движение всех рассмешило и чуть-чуть растрогало.
— Глупость ты делаешь большую, Лихонин, — говорил лениво Платонов, — но чту и уважаю
в тебе славный порыв. Вот мысль — вот и
дело. Смелый ты и прекрасный парень.
До сих пор еще, спустя десять лет, вспоминают бывшие обитатели Ямков тот обильный несчастными, грязными, кровавыми событиями год, который начался рядом пустяковых маленьких скандалов, а кончился тем, что администрация
в один прекрасный
день взяла и разорила дотла старинное, насиженное, ею же созданное гнездо узаконенной проституции, разметав его остатки по больницам, тюрьмам и улицам большого города.
Бесконечная разговорчивость Семена Яковлевича (молодой человек уже успел уведомить соседей, что его зовут Семен Яковлевич Горизонт) немного утомляла и раздражала пассажиров, точно жужжание мухи, которая
в знойный летний
день ритмически бьется об оконное стекло закрытой душной комнаты.
В настоящее время я далек от
дела.
Потоку что я берусь только исключительно за
дела совершенно чистые,
в которых нет никаких сомнений.
Но еще неприятнее бывает, когда сойдутся
в одном городе два конкурента по одному и тому же
делу.
— Отчего же? Может быть… — сказал раздумчиво помещик. — Да что: может быть,
в самом
деле, нас свел благоприятный случай! Я ведь как раз еду
в К. насчет продажи одной лесной дачи. Так, пожалуй, вы того, наведайтесь ко мне. Я всегда останавливаюсь
в Гранд-отеле. Может быть, и сладим что-нибудь.
— Да накажи меня бог! А впрочем, позвольте, молодой человек! Вы сами понимаете. Я был холостой, и, конечно, понимаете, всякий человек грешен… Теперь уж, конечно, не то. Записался
в инвалиды. Но от прежних
дней у меня осталась замечательная коллекция. Подождите, я вам сейчас покажу ее. Только, пожалуйста, смотрите осторожнее.
А главное, на что он особенно сильно упирал, было какое-то громадное фантастическое
дело,
в котором ему предстояло заработать несколько сот тысяч рублей.
Теперь очень нетрудно было убедить ее
в том, что ехать с ней вместе Горизонту представляет большую опасность для него и что лучше ей остаться здесь и переждать время, пока
дела у любовника не сложатся благоприятно.
После этого уговорить ее скрыться, как
в самом надежном убежище,
в публичном доме, где она могла жить
в полной безопасности от полиции и сыщиков, было пустым
делом.
Девушка там произвела благоприятное впечатление, и
в тот же
день ее паспорт был сменен
в полиции на так называемый желтый билет.
Теперь он был одним из самых главных спекулянтов женским телом на всем юге России он имел
дела с Константинополем и с Аргентиной, он переправлял целыми партиями девушек из публичных домов Одессы
в Киев, киевских перевозил
в Харьков, а харьковских —
в Одессу.
Ему приходилось удовлетворять и садические и мазохические наклонности своих клиентов, а иногда обслуживать и совсем противоестественные половые извращения, хотя, надо сказать, что за последнее он брался только
в редких случаях, суливших большую несомненную прибыло Раза два-три ему приходилось отсиживать
в тюрьме, но эти высидки шли ему впрок: он не только не терял хищнического нахрапа и упругой энергии
в делах, но с каждым годом становился смелее, изобретательнее и предприимчивее.
Завладев деньгами жены, он
в один прекрасный
день вдруг исчезал бесследно, а если бывала возможность, то выгодно продавал жену
в тайный дом разврата или
в шикарное публичное заведение.
Его скорее влекли к себе
в деле острота, риск и профессиональное самолюбие.
К женщинам он был совершенно равнодушен, хотя понимал их и умел ценить, и был
в этом отношении похож на хорошего повара, который при тонком понимании
дела страдает хроническим отсутствием аппетита.
После приезда, на другой
день, он отправился к фотографу Мезеру, захватив с собою соломенную девушку Бэлу, и снялся с ней
в разных позах, причем за каждый негатив получил по три рубля, а женщине дал по рублю. Снимков было двадцать. После этого он поехал к Барсуковой.
— Кажется, мадам Барсукова, мы с вами не
в первый раз имеем
дело. Обманывать я вас не буду и сейчас же ее привезу сюда. Только прошу вас не забыть, что вы моя тетка, и
в этом направлении, пожалуйста, работайте. Я не пробуду здесь,
в городе, более чем три
дня.
— Представьте себе, что
в прошлом году сделал Шепшерович! Он отвез
в Аргентину тридцать женщин из Ковно, Вильно, Житомира. Каждую из них он продал по тысяче рублей, итого, мадам, считайте, — тридцать тысяч! Вы думаете на этом Шепшерович успокоился? На эти деньги, чтобы оплатить себе расходы по пароходу, он купил несколько негритянок и рассовал их
в Москву, Петербург, Киев, Одессу и
в Харьков. Но вы знаете, мадам, это не человек, а орел. Вот кто умеет делать
дела!
— Вы знаете, Горизонт, я никак не могла ожидать, что вы такой мерзавец! Давайте вашу жену, все равно. Да неужели вы
в самом
деле удержались?
Кажется, им больше не о чем было разговаривать. Мадам Барсукова вынесла вексельную бумагу, где она с трудом написала свое имя, отчество и фамилию. Вексель, конечно, был фантастический, но есть связь, спайка, каторжная совесть.
В таких
делах не обманывают. Иначе грозит смерть. Все равно:
в остроге, на улице или
в публичном доме.