Неточные совпадения
А на Малой Ямской, которую посещают солдаты, мелкие воришки, ремесленники и вообще народ серый и где берут за время пятьдесят копеек и меньше, совсем уж грязно и скудно:
пол в зале кривой, облупленный и занозистый, окна завешены красными кумачовыми кусками; спальни, точно стойла, разделены тонкими перегородками, не достающими до потолка, а на кроватях, сверх сбитых сенников, валяются скомканные кое-как, рваные, темные от времени, пятнистые простыни и дырявые байковые одеяла; воздух кислый и чадный, с примесью алкогольных паров и запаха человеческих извержений; женщины, одетые
в цветное ситцевое тряпье или
в матросские костюмы, по большей части хриплы или гнусавы, с полупровалившимися носами, с лицами, хранящими следы вчерашних побоев и царапин и наивно раскрашенными при помощи послюненной красной коробочки от папирос.
Она рано встала,
в десять часов, и с удовольствием помогла кухарке вымыть
в кухне
пол и столы.
Тогда запирались наглухо двери и окна дома, и двое суток кряду шла кошмарная, скучная, дикая, с выкриками и слезами, с надругательством над женским телом, русская оргия, устраивались райские ночи, во время которых уродливо кривлялись под музыку нагишом пьяные, кривоногие, волосатые, брюхатые мужчины и женщины с дряблыми, желтыми, обвисшими, жидкими телами, пили и жрали, как свиньи,
в кроватях и на
полу, среди душной, проспиртованной атмосферы, загаженной человеческим дыханием и испарениями нечистой кожи.
— Нет, не то, — возразила ласковым шепотом Тамара. — А то, что он возьмет вас за воротник и выбросит
в окно, как щенка. Я такой воздушный
полет однажды уже видела. Не дай бог никому. И стыдно, и опасно для здоровья.
Он выталкивал ее на улицу, а она через час или два возвращалась назад, дрожащая от холода,
в измокшей шляпе,
в загнутых
полях которой, как
в желобах, плескалась дождевая вода.
Вбежав
в кабинет, она сразу от неожиданности упала на
пол и, лежа на спине, расхохоталась так искренно, что и все остальные расхохотались.
Лихонин смутился. Таким странным ему показалось вмешательство этой молчаливой, как будто сонной девушки. Конечно, он не сообразил того, что
в ней говорила инстинктивная, бессознательная жалость к человеку, который недоспал, или, может быть, профессиональное уважение к чужому сну. Но удивление было только мгновенное. Ему стало почему-то обидно. Он поднял свесившуюся до
полу руку лежащего, между пальцами которой так и осталась потухшая папироса, и, крепко встряхнув ее, сказал серьезным, почти строгим голосом...
Одни бабы чокались и целовались,
поливая друг друга водкой, другие — разливали ее по рюмкам и по столам, следующие, прихлопывая
в ладоши
в такт музыке, ухали, взвизгивали и приседали на месте.
В это время между торговками, до сих пор нежно целовавшимися, вдруг промелькнули какие-то старые, неоплаченные ссоры и обиды. Две бабы, наклонившись друг к другу, точно петухи, готовые вступить
в бой, подпершись руками
в бока,
поливали друг дружку самыми посадскими русательствами.
На звонок отворила горничная, босая, с подтыканным подолом, с мокрой тряпкой
в руке, с лицом, полосатым от грязи, — она только что мыла
пол.
Лихонин прочитал также о том, что заведение не должно располагаться ближе чем на сто шагов от церквей, учебных заведений и судебных зданий, что содержать дом терпимости могут только лица женского
пола, что селиться при хозяйке могут только ее родственники и то исключительно женского
пола и не старше семи лет и что как девушки, так и хозяева дома и прислуга должны
в отношениях между собою и также с гостями соблюдать вежливость, тишину, учтивость и благопристойность, отнюдь не позволяя себе пьянства, ругательства и драки.
Зато она очень любила мыть
полы и исполняла это занятие так часто и с таким усердием, что
в квартире скоро завелась сырость и показались мокрицы.
«Девственно-женский ум, — размышлял он, — будет поражен, тогда я овладею ее вниманием и от пустяков, от фокусов я перейду к тому, что введет ее
в центр всемирного познания, где нет ни суеверия, ни предрассудков, где есть только широкое
поле для испытания природы».
Он говорил, может быть, и не так, но во всяком случае приблизительно
в этом роде. Любка краснела, протягивала барышням
в цветных кофточках и
в кожаных кушаках руку, неуклюже сложенную всеми пальцами вместе, потчевала их чаем с вареньем, поспешно давала им закуривать, но, несмотря на все приглашения, ни за что не хотела сесть. Она говорила: «Да-с, нет-с, как изволите». И когда одна из барышень уронила на
пол платок, она кинулась торопливо поднимать его.
Один молодой человек, развязный и красивый,
в фуражке с приплюснутыми
полями, лихо надетой набекрень,
в шелковой рубашке, опоясанной шнурком с кисточками, тоже повел ее с собой
в номера, спросил вина и закуску, долго врал Любке о том, что он побочный сын графа н что он первый бильярдист во всем городе, что его любят все девки и что он из Любки тоже сделает фартовую «маруху».
Когда она ушла, Женька уменьшила огонь
в висячем голубом фонарике, надела ночную кофту и легла. Минуту спустя вошел Гладышев, а вслед за ним Тамара, тащившая за руку Петрова, который упирался и не поднимал головы от
пола. А сзади просовывалась розовая, остренькая, лисья мордочка косоглазой экономки Зоси.
Кадеты бежали, что есть мочи. Теперь
в темноте фигура скорчившегося на
полу Ваньки-Встаньки с его синим лицом представлялась им такой страшной, какими кажутся покойники
в ранней молодости, да если о них еще вспоминать ночью,
в темноте.
Ручка осталась у него
в руках, а сам он, отшатнувшись назад, едва не упал спиной на
пол.
Женька висела посреди ватерклозета на шнурке от корсета, прикрепленном к ламповому крюку. Тело ее, уже неподвижное после недолгой агонии, медленно раскачивалось
в воздухе и описывало вокруг своей вертикальной оси едва заметные обороты влево и вправо. Лицо ее было сине-багрово, и кончик языка высовывался между прикушенных и обнаженных зубов. Снятая лампа валялась здесь же на
полу.
В часовне было почти темно. Осенний свет скупо проникал сквозь узенькое, как бы тюремное окошко, загороженное решеткой. Два-три образа без риз, темные и безликие. висели на стенах. Несколько простых дощатых гробов стояли прямо на
полу, на деревянных переносных дрогах. Один посредине был пуст, и открытая крышка лежала рядом.
В коридоре было чуть посветлее, и когда сторож опустил свою ужасную ношу на
пол, то Тамара на мгновение закрыла лицо руками, а Манька отвернулась и заплакала.
На другой же день пришлось отправить
в богоугодное заведение —
в сумасшедший дом — несчастную Пашку, которая окончательно впала
в слабоумие. Доктора сказали, что никакой нет надежды на то, чтобы она когда-нибудь поправилась. И
в самом деле, она, как ее положили
в больнице на
полу, на соломенный матрац, так и не вставала с него до самой смерти, все более и более погружаясь
в черную, бездонную пропасть тихого слабоумия, но умерла она только через полгода от пролежней и заражения крови.
Между ними завязалась переписка,
в которой нотариус щеголял слогом и пылкостью чувств, достойными героев
Поля Бурже.
Неточные совпадения
Он
в том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, //
В окно смотрел и мух давил. // Всё было просто:
пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; //
В одном нашел тетрадь расхода, //
В другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, //
В иные книги не глядел.
Больной и ласки и веселье // Татьяну трогают; но ей // Не хорошо на новоселье, // Привыкшей к горнице своей. // Под занавескою шелковой // Не спится ей
в постеле новой, // И ранний звон колоколов, // Предтеча утренних трудов, // Ее с постели подымает. // Садится Таня у окна. // Редеет сумрак; но она // Своих
полей не различает: // Пред нею незнакомый двор, // Конюшня, кухня и забор.
Но я плоды моих мечтаний // И гармонических затей // Читаю только старой няне, // Подруге юности моей, // Да после скучного обеда // Ко мне забредшего соседа, // Поймав нежданно за
полу, // Душу трагедией
в углу, // Или (но это кроме шуток), // Тоской и рифмами томим, // Бродя над озером моим, // Пугаю стадо диких уток: // Вняв пенью сладкозвучных строф, // Они слетают с берегов.
И шагом едет
в чистом
поле, //
В мечтанья погрузясь, она; // Душа
в ней долго поневоле // Судьбою Ленского полна; // И мыслит: «Что-то с Ольгой стало? //
В ней сердце долго ли страдало, // Иль скоро слез прошла пора? // И где теперь ее сестра? // И где ж беглец людей и света, // Красавиц модных модный враг, // Где этот пасмурный чудак, // Убийца юного поэта?» // Со временем отчет я вам // Подробно обо всем отдам,
А он не едет; он заране // Писать ко прадедам готов // О скорой встрече; а Татьяне // И дела нет (их
пол таков); // А он упрям, отстать не хочет, // Еще надеется, хлопочет; // Смелей здорового, больной // Княгине слабою рукой // Он пишет страстное посланье. // Хоть толку мало вообще // Он
в письмах видел не вотще; // Но, знать, сердечное страданье // Уже пришло ему невмочь. // Вот вам письмо его точь-в-точь.