Его невольно и как-то печально поразило: какая малая кучка сверстников собралась в голубой просторной комнате, — пятнадцать-двадцать человек, не больше, а на последних экзаменах их было
тридцать шесть.
Довод печальный, но для юнкеров убедительный. Дрозду
тридцать шесть лет. Действительно, в эгоистичном измерении юнкеров, это — глубокая старость. Александров, например, твердо решил дожить только до тридцати лет, а потом застрелиться. Стоит ли продолжать жить древним старцем, хладеющим развалиной?
Передо мной счет трактира Тестова в
тридцать шесть рублей с погашенной маркой и распиской в получении денег и подписями: «В. Долматов и О. Григорович». Число — 25 мая. Год не поставлен, но, кажется, 1897-й или 1898-й. Проездом из Петербурга зашли ко мне мой старый товарищ по сцене В. П. Долматов и его друг О. П. Григорович, известный инженер, москвич. Мы пошли к Тестову пообедать по-московски. В левой зале нас встречает патриарх половых, справивший сорокалетний юбилей, Кузьма Павлович.
«Двенадцать верст составляют треть
тридцати шести, а до Липец сорок одна, следовательно, мы проехали одну треть и сколько?» и т. д.
Неточные совпадения
— Семьдесят восемь, семьдесят восемь, по
тридцати копеек за душу, это будет… — здесь герой наш одну секунду, не более, подумал и сказал вдруг: — это будет двадцать четыре рубля девяносто
шесть копеек! — он был в арифметике силен.
Как: из-за того, что бедный студент, изуродованный нищетой и ипохондрией, накануне жестокой болезни с бредом, уже, может быть, начинавшейся в нем (заметь себе!), мнительный, самолюбивый, знающий себе цену и
шесть месяцев у себя в углу никого не видавший, в рубище и в сапогах без подметок, — стоит перед какими-то кварташками [Кварташка — ироническое от «квартальный надзиратель».] и терпит их надругательство; а тут неожиданный долг перед носом, просроченный вексель с надворным советником Чебаровым, тухлая краска,
тридцать градусов Реомюра, [Реомюр, Рене Антуан (1683–1757) — изобретатель спиртового термометра, шкала которого определялась точками кипения и замерзания воды.
— Да, кончил. Цена прекрасная,
тридцать восемь тысяч. Восемь вперед, а остальные на
шесть лет. Я долго с этим возился. Никто больше не давал.
Отцу Пантелея Еремеича досталось имение уже разоренное; он в свою очередь тоже сильно «пожуировал» и, умирая, оставил единственному своему наследнику Пантелею заложенное сельцо Бессоново, с
тридцатью пятью душами мужеска и семидесятью
шестью женска пола да четырнадцать десятин с осьминником неудобной земли в пустоши Колобродовой, на которые, впрочем, никаких крепостей в бумагах покойника не оказалось.
— У меня
тридцать восемь и
шесть, — слышал он тихий и виноватый голос. — Садитесь. Я так рада. Тетя Тася, сделайте чай, — хорошо?