Из отпуска нужно было приходить
секунда в секунду, в восемь с половиной часов, но стоило заявить о том, что пойдешь в театр, — отпуск продолжается до полуночи.
Неточные совпадения
— Я не пойду, — сказал Александров неслышным ему самому голосом, и его нижняя губа затряслась. Он и сам
в эту
секунду не подозревал, что
в его жилах закипает бешеная кровь татарских князей, неудержимых и неукротимых его предков с материнской стороны.
—
В карцер! Немедленно
в карцер! — взвизгнул Михин. — Сссию
секунду!
Но Александрова
в эту
секунду дернул черт. Он указал пальцем на Михина и спросил у Отте...
Всю эту ругань он выпалил с необычайной быстротой, не более чем
в две
секунды. Александров вдруг почувствовал, что по спине у него забегали холодные щекотливые мурашки и как-то весело потеплело темя его головы от опьяняющего предчувствия драки.
Безвестный музыкант выждал точно определенную
секунду и ударил
в литавры с необычайной силой.
Александров
в ту же
секунду громко крикнул из строя...
Он делает небольшим молчанием двоеточие, совсем маленькое, всего
в полторы
секунды, но
в этот короткий промежуток сотни тревожных мыслей пробегают
в голове Александрова.
В эти доли
секунды Александров каким-то инстинктивным, летучим глазомером оценивает положение: на предпоследней или последней ступени «зверь» перегонит Жданова. «Ах, если только хоть чуть-чуть нагнать этого долговязого, хоть коснуться рукой и сбить
в сторону! Жданов тогда выскочит». Вопрос не
в личной победе, а
в поддержании чести четвертой роты.
Помнилось ему еще, как на одном крутом повороте сани так накренились на правый бок, точно ехали на одном полозе, а потом так тяжко ухнули на оба полоза, перевалившись на другой бок, что все юнкера одновременно подскочили и крякнули. Не забыл Александров и того, как он
в одну из
секунд бешеной скачки взглянул на небо и увидел чистую, синевато-серебряную луну и подумал с сочувствием: «Как ей, должно быть, холодно и как скучно бродить там
в высоте, точно она старая больная вдова; и такая одинокая».
Если бы мог когда-нибудь юнкер Александров представить себе, какие водопады чувств, ураганы желаний и лавины образов проносятся иногда
в голове человека за одну малюсенькую долю
секунды, он проникся бы священным трепетом перед емкостью, гибкостью и быстротой человеческого ума. Но это самое волшебство с ним сейчас и происходило.
Веял легкий теплый ветер от раздувавшихся одежд, из-под которых показывались на
секунду стройные ноги
в белых чулках и
в крошечных черных туфельках или быстро мелькали белые кружева нижних юбок.
Но
в эту
секунду лицеист, совершенно не умевший лавировать, ринулся на них со своим двуконным дышлом.
Александров согласен. Но
в эту
секунду молчавший до сих пор военный оркестр Невского полка вдруг начинает играть бодрый, прелестный, зажигающий марш Шуберта. Зеленые большие ворота широко раскрываются, и
в их свободном просвете вдруг появляются и тотчас же останавливаются две стройные девичьи фигуры.
Самого скромного, самого застенчивого признания не смогли бы произнести их уста, но эти волнующие, безмолвные возгласы: «Любишь. — Люблю» — они посылают друг другу тысячу раз
в секунду, и нет у них ни стыда, ни совести, ни приличия, ни осторожности, ни пресыщения. Зиночка первая стряхивает с себя магическое сладостное влияние флюидов. «Люблю, но ведь мы на катке», — благоразумно говорят ее глаза, а вслух она приглашает Александрова...
А между тем у Гордея Евстратыча из этого заурядного проявления вседневной жизни составлялась настоящая церемония: во-первых, девка Маланья была обязана подавать самовар из
секунды в секунду в известное время — утром в шесть часов и вечером в пять; во-вторых, все члены семьи должны были собираться за чайным столом; в-третьих, каждый пил из своей чашки, а Гордей Евстратыч из батюшкова стакана; в-четвертых, порядок разливания чая, количество выпитых чашек, смотря по временам года и по значениям постных или скоромных дней, крепость и температура чая — все было раз и навсегда установлено, и никто не смел выходить из батюшкова устава.
Неточные совпадения
— Семьдесят восемь, семьдесят восемь, по тридцати копеек за душу, это будет… — здесь герой наш одну
секунду, не более, подумал и сказал вдруг: — это будет двадцать четыре рубля девяносто шесть копеек! — он был
в арифметике силен.
Петр Петрович несколько
секунд смотрел на него с бледным и искривленным от злости лицом; затем повернулся, вышел, и, уж конечно, редко кто-нибудь уносил на кого
в своем сердце столько злобной ненависти, как этот человек на Раскольникова. Его, и его одного, он обвинял во всем. Замечательно, что, уже спускаясь с лестницы, он все еще воображал, что дело еще, может быть, совсем не потеряно и, что касается одних дам, даже «весьма и весьма» поправимое.
—
В восьмом, — отвечал Раскольников, неприятно почувствовав
в ту же
секунду, что мог бы этого и не говорить.
Секунды две не более происходила настоящая борьба; потом вдруг как бы кто-то кого-то с силою оттолкнул, и вслед за тем какой-то очень бледный человек шагнул прямо
в кабинет Порфирия Петровича.
Совершенное молчание воцарилось
в комнате. Даже плакавшие дети затихли. Соня стояла мертво-бледная, смотрела на Лужина и ничего не могла отвечать. Она как будто еще и не понимала. Прошло несколько
секунд.