Неточные совпадения
Первая
рота, которая нарочно подбиралась
из молодежи высокого роста и выдающейся стройности, носила официальное название
роты его императорского величества и
в отличие от других имела серебряный вензель на мундирных погонах. Упрощенный ее титул был: жеребцы его величества.
Знаменная
рота всегда на виду, и на нее во время торжеств устремляются зоркие глаза высшего начальства. Потому-то она и составлялась (особенно передняя шеренга)
из юношей с наиболее красивыми и привлекательными лицами. Красивейший же
из этих избранных красавцев, и непременно портупей-юнкер, имел высочайшую честь носить знамя и называться знаменщиком.
В том году, когда Александров поступил
в училище, знаменщиком был Кениг, его однокорпусник, старше его на год.
Согласились только: его отделенный начальник, второкурсник Андриевич, сын мирового судьи на Арбате,
в семье которого Александров бывал не раз, и новый друг его Венсан, полуфранцуз, но по внешности и особенно по горбатому храброму носу — настоящий бордосец; он прибыл
в училище
из третьего кадетского корпуса и стоял
в четвертой
роте правофланговым.
Домой юнкера нарочно пошли пешком, чтобы выветрить
из себя пары шампанского. Путь был не близкий: Земляной вал, Покровка, Маросейка, Ильинка, Красная площадь, Спасские ворота, Кремль, Башня Кутафья, Знаменка… Юнкера успели прийти
в себя, и каждый, держа руку под козырек, браво прорапортовал дежурному офицеру, поручику Рославлеву, по-училищному — Володьке: «Ваше благородие, является
из отпуска юнкер четвертой
роты такой-то».
По одному
из них юнкеру, находящемуся под арестом и выпускаемому
в роту для служебных занятий, советовалось не говорить со свободными товарищами и вообще не вступать с ними ни
в какие неделовые отношения, дабы не дать ротному командиру и курсовым офицерам возможности заподозрить, что юнкера могут делать что-нибудь тайком, исподтишка, прячась.
В четвертой
роте числится сто юнкеров, но на рождественские каникулы три четверти
из них разъехалось
из Москвы по дальним городам и родным тихим гнездам: кто
в Тифлис, кто
в Полтаву, Полоцк, Смоленск, Симбирск, Новгород, кто
в старые деревенские имения.
Но вот едва успели шестеро юнкеров завернуть к началу широкой лестницы, спускающейся
в прихожую, как увидели, что наперерез им,
из бокового коридора, уже мчатся их соседи, юнкера второй
роты, по училищному обиходу — «звери», или, иначе, «извозчики», прозванные так потому, что
в эту
роту искони подбираются с начала службы юноши коренастого сложения, с явными признаками усов и бороды. А сзади уже подбежали и яростно напирают третья
рота — «мазочки» и первая — «жеребцы». На лестнице образовался кипучий затор.
— Четвертая
рота! Господа обер-офицеры! Сюда! — Теперь уже никто
из чужой
роты не позволил бы себе залезть
в эту тройку. Таково было неписаное право первой заявки.
Утренняя перекличка — самый важный и серьезный момент
в дневной жизни
роты. После оклика всех юнкеров поочередно фельдфебель читает приказы по полку. Он же назначает на сутки одного дежурного
из старшего курса и двух дневальных
из младшего, которые чередуются через каждые четыре часа, он же объявляет о взысканиях, налагаемых начальством.
До прибытия Александрова
в карцер там уже сидело двое господ обер-офицеров, два юнкера
из роты «жеребцов» его величества: Бауман и Брюнелли, признанные давно всем училищем как первые красавцы.
В конце третьего у штабс-капитана Белова, курсового офицера четвертой
роты, от жары и усталости хлынула кровь
из носа
в таком обилии, что ученье пришлось прекратить.
Неточные совпадения
Чичиков открыл
рот, еще не зная сам, как благодарить, как вдруг Манилов вынул из-под шубы бумагу, свернутую
в трубочку и связанную розовою ленточкой, и подал очень ловко двумя пальцами.
Чичиков налил стакан
из первого графина — точно липец, который он некогда пивал
в Польше: игра как у шампанского, а газ так и шибнул приятным кручком изо
рта в нос.
Все те, которые прекратили давно уже всякие знакомства и знались только, как выражаются, с помещиками Завалишиным да Полежаевым (знаменитые термины, произведенные от глаголов «полежать» и «завалиться», которые
в большом ходу у нас на Руси, все равно как фраза: заехать к Сопикову и Храповицкому, означающая всякие мертвецкие сны на боку, на спине и во всех иных положениях, с захрапами, носовыми свистами и прочими принадлежностями); все те, которых нельзя было выманить
из дому даже зазывом на расхлебку пятисотрублевой ухи с двухаршинными стерлядями и всякими тающими во
рту кулебяками; словом, оказалось, что город и люден, и велик, и населен как следует.
— А вот так: несмотря на запрещение Печорина, она вышла
из крепости к речке. Было, знаете, очень жарко; она села на камень и опустила ноги
в воду. Вот Казбич подкрался — цап-царап ее, зажал
рот и потащил
в кусты, а там вскочил на коня, да и тягу! Она между тем успела закричать; часовые всполошились, выстрелили, да мимо, а мы тут и подоспели.
— А? Что? Чай?.. Пожалуй… — Раскольников глотнул
из стакана, положил
в рот кусочек хлеба и вдруг, посмотрев на Заметова, казалось, все припомнил и как будто встряхнулся: лицо его приняло
в ту же минуту первоначальное насмешливое выражение. Он продолжал пить чай.