Подпоручик Михин, маленький, слабогрудый юноша, со смуглым, рябым и веснушчатым лицом, на котором робко, почти испуганно глядели нежные
темные глаза, вдруг покраснел до слез.
Неточные совпадения
Ромашов глядел в седое, красное, раздраженное лицо и чувствовал, как у него от обиды и от волнения колотится сердце и
темнеет перед
глазами… И вдруг, почти неожиданно для самого себя, он сказал глухо...
Николаев обернулся назад. Его воинственное и доброе лицо с пушистыми усами покраснело, а большие,
темные, воловьи
глаза сердито блеснули.
— Милый, милый, не надо!.. — Она взяла обе его руки и крепко сжимала их, глядя ему прямо в
глаза. В этом взгляде было опять что-то совершенно незнакомое Ромашову — какая-то ласкающая нежность, и пристальность, и беспокойство, а еще дальше, в загадочной глубине синих зрачков, таилось что-то странное, недоступное пониманию, говорящее на самом скрытом,
темном языке души…
Глаза ее в этот момент вдруг расширились,
потемнели, а губы выразительно, но беззвучно зашевелились, произнося какое-то слово.
Ромашов придвинулся к ней ближе. Ему казалось, что от лица ее идет бледное сияние.
Глаз ее не было видно — вместо них были два больших
темных пятна, но Ромашов чувствовал, что она смотрит на него.
Сквозь золотые очки корпусный командир внимательно вглядывался своими
темными, совсем молодыми, умными и насмешливыми
глазами в каждую пару впивавшихся в него
глаз.
У Хлебникова было
темное, глупое, растерянное лицо, а в бессмысленных
глазах светился животный ужас.
Он был пьян, тяжело, угарно, со вчерашнего. Веки
глаз от бессонной ночи у него покраснели и набрякли. Шапка сидела на затылке. Усы, еще мокрые,
потемнели и висели вниз двумя густыми сосульками, точно, у моржа.
Прибежала Шлейферша, толстая дама с засаленными грудями, с жестким выражением
глаз, окруженных
темными мешками, без ресниц. Она кидалась то к одному, то к другому офицеру, трогала их за рукава и за пуговицы и кричала плачевно...
пел выразительно Веткин, и от звуков собственного высокого и растроганного голоса и от физического чувства общей гармонии хора в его добрых, глуповатых
глазах стояли слезы. Арчаковский бережно вторил ему. Для того чтобы заставить свой голос вибрировать, он двумя пальцами тряс себя за кадык. Осадчий густыми, тягучими нотами аккомпанировал хору, и казалось, что все остальные голоса плавали, точно в
темных волнах, в этих низких органных звуках.
И все расходились смущенные, подавленные, избегая глядеть друг на друга. Каждый боялся прочесть в чужих
глазах свой собственный ужас, свою рабскую, виноватую тоску, — ужас и тоску маленьких, злых и грязных животных,
темный разум которых вдруг осветился ярким человеческим сознанием.
Вскоре в столовую через буфет вышел Николаев. Он был бледен, веки его
глаз потемнели, левая щека все время судорожно дергалась, а над ней ниже виска синело большое пухлое пятно. Ромашов ярко и мучительно вспомнил вчерашнюю драку и, весь сгорбившись, сморщив лицо, чувствуя себя расплюснутым невыносимой тяжестью этих позорных воспоминаний, спрятался за газету и даже плотно зажмурил
глаза.
Ромашов выпрямился и прямо, с открытой ненавистью посмотрел в
темные чахоточные
глаза Петерсона.
Она положила ему на колено свою руку. Ромашов сквозь одежду почувствовал ее живую, нервную теплоту и, глубоко передохнув, зажмурил
глаза. И от этого не стало
темнее, только перед
глазами всплыли похожие на сказочные озера черные овалы, окруженные голубым сиянием.
Красивая борзая собака с голубым ошейником вбежала в гостиную, стуча ногтями по полу, а вслед за нею вошла девушка лет восемнадцати, черноволосая и смуглая, с несколько круглым, но приятным лицом, с небольшими
темными глазами. Она держала в руках корзину, наполненную цветами.
Неточные совпадения
И что ж?
Глаза его читали, // Но мысли были далеко; // Мечты, желания, печали // Теснились в душу глубоко. // Он меж печатными строками // Читал духовными
глазами // Другие строки. В них-то он // Был совершенно углублен. // То были тайные преданья // Сердечной,
темной старины, // Ни с чем не связанные сны, // Угрозы, толки, предсказанья, // Иль длинной сказки вздор живой, // Иль письма девы молодой.
Когда половой все еще разбирал по складам записку, сам Павел Иванович Чичиков отправился посмотреть город, которым был, как казалось, удовлетворен, ибо нашел, что город никак не уступал другим губернским городам: сильно била в
глаза желтая краска на каменных домах и скромно
темнела серая на деревянных.
В
глазах у меня
потемнело, голова закружилась, я сжал ее в моих объятиях со всею силою юношеской страсти, но она, как змея, скользнула между моими руками, шепнув мне на ухо: «Нынче ночью, как все уснут, выходи на берег», — и стрелою выскочила из комнаты.
Строчки мешались перед ней, потому что в
глазах темнело, но она знала наизусть, что читала.
Вдруг он вздрогнул: одна, тоже вчерашняя, мысль опять пронеслась в его голове. Но вздрогнул он не оттого, что пронеслась эта мысль. Он ведь знал, он предчувствовал, что она непременно «пронесется», и уже ждал ее; да и мысль эта была совсем не вчерашняя. Но разница была в том, что месяц назад, и даже вчера еще, она была только мечтой, а теперь… теперь явилась вдруг не мечтой, а в каком-то новом, грозном и совсем незнакомом ему виде, и он вдруг сам сознал это… Ему стукнуло в голову, и
потемнело в
глазах.