Неточные совпадения
— Я думаю, правда. Иногда действительно армяшки выдают себя за черкесов и за лезгин, но Бек вообще,
кажется,
не врет. Да вы посмотрите, каков он на лошади!
Ромашов, который теперь уже
не шел, а бежал, оживленно размахивая руками, вдруг остановился и с трудом пришел в себя. По его спине, по рукам и ногам, под одеждой, по голому телу,
казалось, бегали чьи-то холодные пальцы, волосы на голове шевелились, глаза резало от восторженных слез. Он и сам
не заметил, как дошел до своего дома, и теперь, очнувшись от пылких грез, с удивлением глядел на хорошо знакомые ему ворота, на жидкий фруктовый сад за ними и на белый крошечный флигелек в глубине сада.
«Сегодня нарочно
не пойду, — упрямо, но бессильно подумал он. — Невозможно каждый день надоедать людям, да и… вовсе мне там,
кажется,
не рады».
В уме это решение
казалось твердым, но где-то глубоко и потаенно в душе, почти
не проникая в сознание, копошилась уверенность, что он сегодня, как и вчера, как делал это почти ежедневно в последние три месяца, все-таки пойдет к Николаевым.
— Как же, я отлично помню. Даже помню слово, которое меня особенно поражало: «может быть». Я все качалась с закрытыми глазами и твердила: «Может быть, может быть…» И вдруг — совсем позабывала, что оно значит, потом старалась — и
не могла вспомнить. Мне все
казалось, будто это какое-то коричневое, красноватое пятно с двумя хвостиками. Правда ведь?
— Нет, я
не заметил. Впрочем,
кажется, пьет…
— Это совершенно справедливо, Владимир Ефимыч, — подхватил Ромашов с какой-то, как ему самому
показалось, торопливой и угодливой развязностью. В то же время, вставая из-за стола, он подумал уныло: «Да, со мной здесь
не церемонятся. И только зачем я лезу?»
Тотчас же ему припомнился весь сегодняшний вечер, и в разных словах, в тоне фраз, во взглядах, которыми обменивались хозяева, он сразу увидел много
не замеченных им раньше мелочей, которые, как ему теперь
казалось, свидетельствовали о небрежности и о насмешке, о нетерпеливом раздражении против надоедливого гостя.
И вот я делаю вещи, к которым у меня совершенно
не лежит душа, исполняю ради животного страха жизни приказания, которые мне
кажутся порой жестокими, а порой бессмысленными.
— Потом? Потом мы
не видались больше. Она… она уехала куда-то и,
кажется, вышла замуж за… одного инженера. Это второстепенное.
Ночь была полна глубокой тишиной, и темнота ее
казалась бархатной и теплой. Но тайная творческая жизнь чуялась в бессонном воздухе, в спокойствии невидимых деревьев, в запахе земли. Ромашов шел,
не видя дороги, и ему все представлялось, что вот-вот кто-то могучий, властный и ласковый дохнет ему в лицо жарким дыханием. И бы-ла у него в душе ревнивая грусть по его прежним, детским, таким ярким и невозвратимым вёснам, тихая беззлобная зависть к своему чистому, нежному прошлому…
Опять задребезжал робкий, молящий голос. Такой жалкий, что в нем,
казалось,
не было ничего человеческого. «Господи, что же это? — подумал Ромашов, который точно приклеился около трюмо, глядя прямо в свое побледневшее лицо и
не видя его, чувствуя, как у него покатилось и болезненно затрепыхалось сердце. — Господи, какой ужас!..»
— Бон-да-рен-ко! — крикнул из-за стены полковой командир, и звук его огромного голоса сразу наполнил все закоулки дома и,
казалось, заколебал тонкие перегородки передней. Он никогда
не употреблял в дело звонка, полагаясь на свое необыкновенное горло. — Бондаренко! Кто там есть еще? Проси.
Ромашов угрюмо смотрел вбок, и ему
казалось, что никакая сила в мире
не может заставить его перевести глаза и поглядеть в лицо полковнику. «Где мое Я! — вдруг насмешливо пронеслось у него в голове. — Вот ты должен стоять навытяжку и молчать».
Потом господин подполковник тщетно тщились рассказать анекдот из своей прежней жизни, но до сих пор им это,
кажется,
не удалось.
Ромашов стоял против нее и, болезненно щурясь сквозь очки, глядел на ее большой, тонкий, увядший рот, искривленный от злости. Из окна неслись оглушительные звуки музыки, с упорным постоянством кашлял ненавистный тромбон, а настойчивые удары турецкого барабана раздавались точно в самой голове Ромашова. Он слышал слова Раисы только урывками и
не понимал их. Но ему
казалось, что и они, как звуки барабана, бьют его прямо в голову и сотрясают ему мозг.
—
Не могу, Павел Павлыч. Тороплюсь. Впрочем,
кажется, вы сегодня уже подрезвились?
— И вот, после этого сна, утром мне захотелось вас видеть. Ужасно, ужасно захотелось. Если бы вы
не пришли, я на знаю, что бы я сделала. Я бы,
кажется, сама к вам прибежала. Потому-то я и просила вас прийти
не раньше четырех. Я боялась за самое себя. Дорогой мой, понимаете ли вы меня?
Ромашов придвинулся к ней ближе. Ему
казалось, что от лица ее идет бледное сияние. Глаз ее
не было видно — вместо них были два больших темных пятна, но Ромашов чувствовал, что она смотрит на него.
Зато тем великолепнее показала себя пятая рота. Молодцеватые, свежие люди проделывали ротное ученье таким легким, бодрым и живым шагом, с такой ловкостью и свободой, что,
казалось, смотр был для них
не страшным экзаменом, а какой-то веселой и совсем нетрудной забавой. Генерал еще хмурился, но уже бросил им: «Хорошо, ребята!» — это в первый раз за все время смотра.
«Обо мне!» — с ужасом подумал Ромашов, и ему
показалось, что все стоящие здесь одновременно обернулись на него. Но никто
не пошевелился. Все стояли молчаливые, понурые и неподвижные,
не сводя глаз с лица генерала.
Потом случилось что-то странное. Ромашову
показалось, что он вовсе
не спал, даже
не задремал ни на секунду, а просто в течение одного только момента лежал без мыслей, закрыв глаза. И вдруг он неожиданно застал себя бодрствующим, с прежней тоской на душе. Но в комнате уже было темно. Оказалось, что в этом непонятном состоянии умственного оцепенения прошло более пяти часов.
Ромашов долго кружил в этот вечер по городу, держась все время теневых сторон, но почти
не сознавая, по каким улицам он идет. Раз он остановился против дома Николаевых, который ярко белел в лунном свете, холодно, глянцевито и странно сияя своей зеленой металлической крышей. Улица была мертвенно тиха, безлюдна и
казалась незнакомой. Прямые четкие тени от домов и заборов резко делили мостовую пополам — одна половина была совсем черная, а другая масляно блестела гладким, круглым булыжником.
Неточные совпадения
И скоро звонкий голос Оли // В семействе Лариных умолк. // Улан, своей невольник доли, // Был должен ехать с нею в полк. // Слезами горько обливаясь, // Старушка, с дочерью прощаясь, //
Казалось, чуть жива была, // Но Таня плакать
не могла; // Лишь смертной бледностью покрылось // Ее печальное лицо. // Когда все вышли на крыльцо, // И всё, прощаясь, суетилось // Вокруг кареты молодых, // Татьяна проводила их.
Она ушла. Стоит Евгений, // Как будто громом поражен. // В какую бурю ощущений // Теперь он сердцем погружен! // Но шпор незапный звон раздался, // И муж Татьянин
показался, // И здесь героя моего, // В минуту, злую для него, // Читатель, мы теперь оставим, // Надолго… навсегда. За ним // Довольно мы путем одним // Бродили по свету. Поздравим // Друг друга с берегом. Ура! // Давно б (
не правда ли?) пора!
Но вот толпа заколебалась, // По зале шепот пробежал… // К хозяйке дама приближалась, // За нею важный генерал. // Она была нетороплива, //
Не холодна,
не говорлива, // Без взора наглого для всех, // Без притязаний на успех, // Без этих маленьких ужимок, // Без подражательных затей… // Всё тихо, просто было в ней, // Она
казалась верный снимок // Du comme il faut… (Шишков, прости: //
Не знаю, как перевести.)
Два дня ему
казались новы // Уединенные поля, // Прохлада сумрачной дубровы, // Журчанье тихого ручья; // На третий роща, холм и поле // Его
не занимали боле; // Потом уж наводили сон; // Потом увидел ясно он, // Что и в деревне скука та же, // Хоть нет ни улиц, ни дворцов, // Ни карт, ни балов, ни стихов. // Хандра ждала его на страже, // И бегала за ним она, // Как тень иль верная жена.
«Онегин, я тогда моложе, // Я лучше,
кажется, была, // И я любила вас; и что же? // Что в сердце вашем я нашла? // Какой ответ? одну суровость. //
Не правда ль? Вам была
не новость // Смиренной девочки любовь? // И нынче — Боже! — стынет кровь, // Как только вспомню взгляд холодный // И эту проповедь… Но вас // Я
не виню: в тот страшный час // Вы поступили благородно, // Вы были правы предо мной. // Я благодарна всей душой…