Он знал, что существует и
еще одна категория — устроителей внешнего, земного благополучия: инженеры, архитекторы, изобретатели, фабриканты, заводчики.
Неточные совпадения
Они
еще не умели отделить шутки, примера от настоящих требований службы и впадали то в
одну, то в другую крайность.
— И на людях, — спокойно ответил Бек-Агамалов. — Да
еще как рубят!
Одним ударом рассекают человека от плеча к бедру, наискось. Вот это удар! А то что и мараться.
И даже теперь, идя
один в полутьме весеннего вечера, он опять
еще раз покраснел от стыда за этот прошлый стыд.
— А то вот
еще бывает, — начал таинственно Ромашов, — и опять-таки в детстве это было гораздо ярче. Произношу я какое-нибудь слово и стараюсь тянуть его как можно дольше. Растягиваю бесконечно каждую букву. И вдруг на
один момент мне сделается так странно, странно, как будто бы все вокруг меня исчезло. И тогда мне делается удивительно, что это я говорю, что я живу, что я думаю.
Сквозь вторую,
еще не выставленную раму до Ромашова доносились дрожащие, точно рождающиеся
один из другого звуки благовеста, по-весеннему очаровательно грустные.
Вот пройдет
еще двадцать — тридцать лет —
одна секунда в том времени, которое было до меня и будет после меня.
По мере того как танцевальный вечер приходил к концу, в столовой становилось
еще шумнее. Воздух так был наполнен табачным дымом, что сидящие на разных концах стола едва могли разглядеть друг друга. В
одном углу пели, у окна, собравшись кучкой, рассказывали непристойные анекдоты, служившие обычной приправой всех ужинов и обедов.
Так перебрал он всех ротных командиров от первой роты до шестнадцатой и даже до нестроевой, потом со вздохом перешел к младшим офицерам. Он
еще не терял уверенности в успехе, но уже начинал смутно беспокоиться, как вдруг
одно имя сверкнуло у него в голове: «Подполковник Рафальский!»
Да это что
еще:
один раз, когда его уличили в этом воровстве, так он не только вынул затычку, а отнес ее на огород и зарыл в грядку.
Из лагеря в город вела только
одна дорога — через полотно железной дороги, которое в этом месте проходило в крутой и глубокой выемке. Ромашов по узкой, плотно утоптанной, почти отвесной тропинке быстро сбежал вниз и стал с трудом взбираться по другому откосу.
Еще с середины подъема он заметил, что кто-то стоит наверху в кителе и в шинеле внакидку. Остановившись на несколько секунд и прищурившись, он узнал Николаева.
Офицеры в эту минуту свернули с тропинки на шоссе. До города оставалось
еще шагов триста, и так как говорить было больше не о чем, то оба шли рядом, молча и не глядя друг на друга. Ни
один не решался — ни остановиться, ни повернуть назад. Положение становилось с каждой минутой все более фальшивым и натянутым.
Мир разделялся на две неравные части:
одна — меньшая — офицерство, которое окружает честь, сила, власть, волшебное достоинство мундира и вместе с мундиром почему-то и патентованная храбрость, и физическая сила, и высокомерная гордость; другая — огромная и безличная — штатские, иначе шпаки, штафирки и рябчики; их презирали; считалось молодечеством изругать или побить ни с того ни с чего штатского человека, потушить об его нос зажженную папироску, надвинуть ему на уши цилиндр; о таких подвигах
еще в училище рассказывали друг другу с восторгом желторотые юнкера.
Однако его
еще два раза вызывали для дачи дополнительных показаний,
один раз в тот же день вечером, другой раз в четверг утром.
Оно меня
еще не ударило, но
одна мысль о том, что оно меня может ударить, оскорбить мою любимую женщину, лишить меня по произволу свободы, — эта мысль вздергивает на дыбы всю мою гордость.
Случайно вас когда-то встретя, // В вас искру нежности заметя, // Я ей поверить не посмел: // Привычке милой не дал ходу; // Свою постылую свободу // Я потерять не захотел. //
Еще одно нас разлучило… // Несчастной жертвой Ленский пал… // Ото всего, что сердцу мило, // Тогда я сердце оторвал; // Чужой для всех, ничем не связан, // Я думал: вольность и покой // Замена счастью. Боже мой! // Как я ошибся, как наказан…
Они так полюбили его, что он не видел средств, как вырваться из города; только и слышал он: «Ну, недельку,
еще одну недельку поживите с нами, Павел Иванович!» — словом, он был носим, как говорится, на руках.
Мелькала постоянно во все эти дни у Раскольникова
еще одна мысль и страшно его беспокоила, хотя он даже старался прогонять ее от себя, так она была тяжела для него! Он думал иногда: Свидригайлов все вертелся около него, да и теперь вертится; Свидригайлов узнал его тайну; Свидригайлов имел замыслы против Дуни. А если и теперь имеет? Почти наверное можно сказать, что да.А если теперь, узнав его тайну и таким образом получив над ним власть, он захочет употребить ее как оружие против Дуни?
Неточные совпадения
Когда б он знал, какая рана // Моей Татьяны сердце жгла! // Когда бы ведала Татьяна, // Когда бы знать она могла, // Что завтра Ленский и Евгений // Заспорят о могильной сени; // Ах, может быть, ее любовь // Друзей соединила б вновь! // Но этой страсти и случайно //
Еще никто не открывал. // Онегин обо всем молчал; // Татьяна изнывала тайно; //
Одна бы няня знать могла, // Да недогадлива была.
Певец Пиров и грусти томной, // Когда б
еще ты был со мной, // Я стал бы просьбою нескромной // Тебя тревожить, милый мой: // Чтоб на волшебные напевы // Переложил ты страстной девы // Иноплеменные слова. // Где ты? приди: свои права // Передаю тебе с поклоном… // Но посреди печальных скал, // Отвыкнув сердцем от похвал, //
Один, под финским небосклоном, // Он бродит, и душа его // Не слышит горя моего.
Ах, он любил, как в наши лета // Уже не любят; как
одна // Безумная душа поэта //
Еще любить осуждена: // Всегда, везде
одно мечтанье, //
Одно привычное желанье, //
Одна привычная печаль. // Ни охлаждающая даль, // Ни долгие лета разлуки, // Ни музам данные часы, // Ни чужеземные красы, // Ни шум веселий, ни науки // Души не изменили в нем, // Согретой девственным огнем.
Итак, отдавши нужные приказания
еще с вечера, проснувшись поутру очень рано, вымывшись, вытершись с ног до головы мокрою губкой, что делалось только по воскресным дням, — а в тот день случись воскресенье, — выбрившись таким образом, что щеки сделались настоящий атлас в рассуждении гладкости и лоска, надевши фрак брусничного цвета с искрой и потом шинель на больших медведях, он сошел с лестницы, поддерживаемый под руку то с
одной, то с другой стороны трактирным слугою, и сел в бричку.
В фортунку [Фортунка — игра с помощью вертящегося кружка (фортунки).] крутнул: выиграл две банки помады, фарфоровую чашку и гитару; потом опять поставил
один раз и прокрутил, канальство,
еще сверх шесть целковых.