Лягушка, на лугу увидевши Вола, Затеяла сама в дородстве с ним сравняться: Она завистлива была. И ну топорщиться, пыхтеть и надуваться. «Смотри-ка, квакушка, что, буду ль я с него?» Подруге говорит. «Нет, кумушка, далёко!» — «Гляди же, как теперь раздуюсь я широко. Ну, каково? Пополнилась ли я?» — «Почти что ничего». — «Ну, как теперь?» — «Всё то ж». Пыхтела да пыхтела И кончила моя затейница на том, Что, не сравнявшись с Волом, С натуги лопнула и — околела.
Так к году Лев-отец не шуткой думать стал, Чтобы сынка невежей не оставить, В нем царску честь не уронить, И чтоб, когда сынку придётся царством править, Не стал бы за сынка народ отца бранить.
Не шевеля почти и поводов, Конь слушался его лишь слов. «Таких коней и взнуздывать напрасно», Хозяин некогда сказал: «Ну, право, вздумал я прекрасно!» И, в поле выехав, узду с Коня он снял.
Баснь эту лишним я почёл бы толковать; Но ка́к здесь к слову не сказать, Что лучше верного держаться, Чем за обманчивой надеждою гоняться? Найдётся тысячу несчастных от неё На одного, кто не был ей обманут, А мне, что́ говорить ни станут, Я буду всё твердить своё: Что́ впереди — бог весть; а что моё — моё!
Так часто добрый селянин, Простой солдат иль гражданин, Кой с кем своё сличая состоянье, Приходят иногда в роптанье. Им можно то ж почти сказать и в оправданье.
Одно новое, непреодолимое ощущение овладевало им все более и более почти с каждой минутой: это было какое-то бесконечное, почти физическое, отвращение ко всему встречавшемуся и окружающему, упорное, злобное, ненавистное.
Деревянный город, в котором, при жителях-владельцах домов и при полиции, бывали летом почти каждый день пожары, не может не сгореть, когда в нем нет жителей, а живут войска, курящие трубки, раскладывающие костры на Сенатской площади из сенатских стульев и варящие себе есть два раза в день.
Выгонные земли Византии и Глупова были до такой степени смежны, что византийские стада почти постоянно смешивались с глуповскими, и из этого выходили беспрестанные пререкания.
Сечь не любила затруднять себя военными упражнениями и терять время; юношество воспитывалось и образовывалось в ней одним опытом, в самом пылу битв, которые оттого были почти беспрерывны.
Общество сачков-морализаторов; воров-морализаторов, бездельников-морализаторов — вот во что все больше превращаемся. Все друг друга воспитывают. Почти каждый не делает то, что обязан, и так, как обязан (почему — это уже вопрос экономической организации общества), но претензии к другим и друг к другу неимоверные.
К Пушкину у Мандельштама было какое-то небывалое, почти грозное отношение — в нем мне чудится какой-то венец сверхчеловеческого целомудрия. Всякий пушкинизм ему был противен.