— Ты молчишь, — продолжал, пытливо взглянув на него, Слопчицький, — ну, конечно, так! Молчание есть знак согласия. А что ты мне скажешь, — вдруг полновесно и с торжествующей загадочностью заговорил он, — что скажешь ты мне, если бы, например, я, твой приятель, помог тебе обделать всю
эту историю так, что и деньги завтра же у тебя в кармане будут, и джентльменом ты перед женой останешься?.. Ну-те, пане капитане, отвечайте мне!
Неточные совпадения
— О,
это презапутанная и вместе пренелепая
история, — с изящным пренебрежением выдвинул предводитель свою нижнюю губу.
Для их же собственной пользы и выгоды денежный выкуп за душевой надел заменили им личной работой, — не желают: «мы-де ноне вольные и баршшыны не хотим!» Мы все объясняем им, что тут никакой барщины нет, что
это не барщина, а замена выкупа личным трудом в пользу помещика, которому нужно же выкуп вносить, что
это только так, пока — временная мера, для их же выгоды, — а они свое несут: «Баршшына да баршшына!» И вот, как говорится, inde iraе [Отсюда гнев (лат.).], отсюда и вся
история… «Положения» не понимают, толкуют его по-своему, самопроизвольно; ни мне, ни полковнику, ни г-ну исправнику не верят, даже попу не верят; говорят: помещики и начальство настоящую волю спрятали, а прочитали им подложную волю, без какой-то золотой строчки, что настоящая воля должна быть за золотой строчкой…
И вдруг, под ловкою и потому незаметною эгидой польской женщины,
этому юноше раскрывается целая
история страданий, горя, угнетений, насилий и мук порабощенного народа.
Все общество, в разных углах комнат, разбивалось на кружки, и в каждом кружке шли очень оживленные разговоры; толковали о разных современных вопросах, о политике, об интересах и новостях дня, передавали разные известия, сплетни и анекдоты из правительственного, военного и административного мира, обсуждали разные проекты образования, разбирали вопросы
истории, права и даже метафизики, и все
эти разнородные темы обобщались одним главным мотивом, который в тех или других вариациях проходил во всех кружках и сквозь все темы, и
этим главным мотивом были Польша и революция — революция польская, русская, общеевропейская и, наконец, даже общечеловеческая.
— Правительство уже бессильно! — с шумом возражали ему с разных сторон. — Разве недостаточно доказательств хоть бы в студентской
истории? Разве все
эти стеснительные меры не доказательство слабости?
—
Этот человек, по отзывам, обещает быть очень полезным. Он с тактом и достоинством держал себя, например, во всей
этой студентской
истории.
—
История если и была вызвана с помощью благоприятных обстоятельств, — скромно продолжал Колтышко, — то единственно затем, чтобы определить почву под ногами, и не столько для настоящего, сколько для будущего. Надо было узнать на опыте, насколько подготовлено общество, масса, общественное мнение и, пожалуй, даже войско.
Это одно, а потом необходимо было знать, насколько слабо или сильно правительство. К счастью, оно оказалось непоследовательнее и слабее даже, чем мы думали.
Действительно, дело не более как пробный шар, как барометр общественного настроения, —
это так; но зло
истории, по-моему, в том, что теперь огромная масса молодежи лишена своего естественного и легально-гарантированного центра, каким был университет.
Добрая вдовушка, узнав
историю всех
этих приключений, очень радушно предложила Лубянской свою комнату.
— Одного я только боюсь, — совсем уже тихим шепотом прибавила она, помолчав немного, — вида-то у нее при себе никакого нет; и когда я спросила про то господина Полоярова, так они очень даже уклончиво ответили, что вид им будет; однако вот все нет до сей поры. А я боюсь, что как неравно — не дай Бог — умрет, что я с ней тут стану делать-то тогда без вида? Ведь у нас так на
этот счет строго, что и хоронить, пожалуй, не станут, да еще
историю себе с полицией наживешь… Боюсь я
этого страх как!
Это было на другой день после только что описанной
истории. Бейгуш свято держал свое слово: пан грабя получил пять процентов и тонкий обед по собственному заказу.
— Ну, батенька!
это долгая
история повествовать-то вам! Да и наскучило уж мне!.. Одним словом, поверьте: если я говорю так, то уж, значит, есть серьезные основания! Я на ветер говорить не стану… Я ведь сам-с, на своей шкуре перенес все
это! — энергически уверяет Ардальон Полояров.
Каждый собственник — вор и преступник! «Мы изучали
историю Запада, — гласилось там далее, — и
это изучение не прошло для нас даром: мы будем последовательнее не только жалких революционеров 48-го года, но и великих революционеров 93-го года.
Неточные совпадения
Слова ли Чичикова были на
этот раз так убедительны, или же расположение духа у Андрея Ивановича было как-то особенно настроено к откровенности, — он вздохнул и сказал, пустивши кверху трубочный дым: «На все нужно родиться счастливцем, Павел Иванович», — и рассказал все, как было, всю
историю знакомства с генералом и разрыв.
— Извините, я не очень понимаю… что ж
это выходит,
историю какого-нибудь времени, или отдельные биографии, и притом всех ли, или только участвовавших в двенадцатом году?
Скандалы, соблазны, и все так замешалось и сплелось вместе с
историей Чичикова, с мертвыми душами, что никоим образом нельзя было понять, которое из
этих дел было главнейшая чепуха: оба казались равного достоинства.
Родятся ли уже сами собою такие характеры или создаются потом, как отвечать на
это. Я думаю, что лучше вместо ответа рассказать
историю детства и воспитания Андрея Ивановича.
Он слушал и химию, и философию прав, и профессорские углубления во все тонкости политических наук, и всеобщую
историю человечества в таком огромном виде, что профессор в три года успел только прочесть введение да развитие общин каких-то немецких городов; но все
это оставалось в голове его какими-то безобразными клочками.