— Ах, трусы, трусы! — злобно и презрительно ворчал себе сквозь зубы Василий Свитка; — и тут
постоять за себя не могут!.. «А для довершения эффекта хорошо, кабы разик горошком хватили», подумал он; «последствия, даст Бог, были бы добрые… поднялось бы скорей».
Неточные совпадения
Imaginez-vous [Вообразите, представьте
себе (фр. ).], не хотят понять, что они должны либо снести те усадьбы, которые
стоят ближе пятидесяти саженей к усадьбе помещика, либо, по соглашению с помещиком, платить
за них выкуп.
А в толпе все рос и крепчал гул да говор… волнение снова начиналось, и все больше, все сильнее. Увещания священника, исправника и предводителя не увенчались ни малейшим успехом, и они возвратились с донесением, что мужики
за бунтовщиков
себя не признают, зачинщиков между
собою не находят и упорно
стоят на своем, чтобы сняли с них барщину и прочли настоящую волю, и что до тех пор они не поверят в миссию генерала, пока тот не объявит им самолично эту «заправскую волю
за золотою строчкою».
И они прошли в кабачную горницу, расселись в уголку перед столиком и спросили
себе полуштоф. Перед стойкой,
за которой восседала плотная солдатка-кабатчица в пестрых ситцах,
стояла кучка мужиков, с которыми вершил дело захмелевший кулак в синей чуйке немецкого сукна. Речь шла насчет пшеницы. По-видимому, только что сейчас совершено было между ними рукобитье и теперь запивались магарычи. Свитка достал из котомки гармонику и заиграл на ней развеселую песню.
Моисей Фрумкин мрачно
стоял поодаль у окна и в злобном молчании кусал
себе ногти. Он сильно опасался теперь, что члены примирятся с Ардальоном, и вся его стратегика рухнет, опрокинутая ловким противником. Глупый князь, побежденный именем Герцена, уже юлил около Полоярова и искательной улыбкой осклаблял свои зубы.
За исключением одного только Моисея, все члены любопытно подвинулись к Ардальону Михайловичу и не без благосклонности приготовились услышать герценовское послание.
Бейгуш, по шороху в смежной комнате, очень хорошо слышал ее присутствие, но и виду не показал, что замечает ее. Напротив, чувствуя, что она
стоит и смотрит из-за портьеры, он, ероша рукою волосы, устроил
себе серьезную и даже озлобленную физиономию и еще внимательнее погрузился в игру.
Она не умела лгать: предположить что-нибудь — это другое дело, но и то в таком случае, когда предположение основывалось на внутреннем убеждении; если ж было почувствовано внутреннее убеждение, тогда умела она
постоять за себя, и попробовал бы какой-нибудь дока-адвокат, славящийся даром побеждать чужие мнения, попробовал бы он состязаться здесь, — увидел бы он, что значит внутреннее убеждение.
А Базаров между тем ремизился да ремизился. [Ремизиться — Ремиз (в карточной игре) — штраф за недобор установленного числа взяток.] Анна Сергеевна играла мастерски в карты, Порфирий Платоныч тоже мог
постоять за себя. Базаров остался в проигрыше хотя незначительном, но все-таки не совсем для него приятном. За ужином Анна Сергеевна снова завела речь о ботанике.
— У Буйс, на Кузнецкой мост, — отрывисто отвечал Карл Иванович, несколько пикированный, и ставил одну ногу на другую, как человек, готовый
постоять за себя.
Но, кроме того, злоязычников воздерживало и то, что он мог
постоять за себя и без церемонии объявлял, что в двадцати шагах попадает из пистолета в туза.
Неточные совпадения
Вот ты у меня
постоишь на коленях! ты у меня поголодаешь!» И бедный мальчишка, сам не зная
за что, натирал
себе колени и голодал по суткам.
— Есть у меня, пожалуй, трехмиллионная тетушка, — сказал Хлобуев, — старушка богомольная: на церкви и монастыри дает, но помогать ближнему тугенька. А старушка очень замечательная. Прежних времен тетушка, на которую бы взглянуть
стоило. У ней одних канареек сотни четыре. Моськи, и приживалки, и слуги, каких уж теперь нет. Меньшому из слуг будет лет шестьдесят, хоть она и зовет его: «Эй, малый!» Если гость как-нибудь
себя не так поведет, так она
за обедом прикажет обнести его блюдом. И обнесут, право.
Долго бы
стоял он бесчувственно на одном месте, вперивши бессмысленно очи в даль, позабыв и дорогу, и все ожидающие впереди выговоры, и распеканья
за промедление, позабыв и
себя, и службу, и мир, и все, что ни есть в мире.
—
Постой,
постой! — закричал вдруг Максим Максимыч, ухватясь
за дверцы коляски, — совсем было забыл… У меня остались ваши бумаги, Григорий Александрович… я их таскаю с
собой… думал найти вас в Грузии, а вот где Бог дал свидеться… Что мне с ними делать?..
Вот кругом него собрался народ из крепости — он никого не замечал;
постояли, потолковали и пошли назад; я велел возле его положить деньги
за баранов — он их не тронул, лежал
себе ничком, как мертвый.