— Благодару!.. благодару! — напирал он на советника с своим польским акцентом. — Особливо за то, что не забыли замолвить словечко о награждении за труды службы и усердие. Это, знаете, и генералу должно понравиться. Прекрасная речь! Высокая речь!.. И чувство, и стиль, и мысль, и все эдакое!.. Вы, пожалуйста, дайте мне ее списать для себя: в назидание будущим детям, потомкам моим оставлю!.. Благодару! благодару вам!
— Нет, на улице! Здесь же! Сейчас! — вопил Полояров. — Университета нет! университет закрыт, значит, в университете нельзя давать объяснений! Требуйте, господа, на улице! Напирайте, не спускайте!.. На улице, черт возьми, на улице! — завопил он, в заключение, что было мочи, во всю свою здоровенную глотку.
— Ну, а для нас он только прусской службы действительный тайный советник и кавалер! — ответил Полояров, с выразительной презрительностью наперев на свое определение Гумбольдта. — Больно уж он разные крестики да ордена любил, чтобы быть для нас авторитетом!
Жандармы стараются оттереть толпу от огня — масса пятится, опрокидывается на груды вещей, ломает себе шеи, руки и ноги, падает, давит друг друга, а сзади, между тем, напирают другие массы, которые не видят, что творится впереди, и лезут к огню с неудержимой силой.
Другие камни раскалывались на тонкие осколки с острыми краями, как напри мер, кремень и обсидиан, они годились для ножей, скребков, наконечников стрел и копий.
Очередь, подтверждая его слова, как-то напёрла сзади и меня быстро вытолкали.
Другие камни раскалывались на тонкие осколки с острыми краями, как напри мер, кремень и обсидиан, они годились для ножей, скребков, наконечников стрел и копий.
– Я вижу, какой он у вас у обоих. А на остров уже напёрли чёртовы журналисты. Ты слышишь? Надо завтра с этим покончить.