Уйти? Но куда же? Павел — тот вскинул свою палку на плечи, шел, шел по прямой дороге, все уменьшаясь, мелькнул беленькой точкой у самого леса, который составлял для мальчика грань видимого мира. Мелькнул еще раз и скрылся. Будет ли ему там хорошо или дурно, найдет ли он там забвение
горькой обиды, спокойствие, счастье или тягчайшие, еще более жестокие обиды?..
Особенно был раздражен бритоголовый человек, он расползался по столу, опираясь на него локтем, протянув правую руку к лицу Кутузова. Синий шар головы его теперь пришелся как раз под опаловым шаром лампы, смешно и жутко повторяя его. Слов его Самгин не слышал, а в голосе чувствовал личную и
горькую обиду. Но был ясно слышен сухой голос Прейса:
Я быстро и крепко привязался к Хорошему Делу, он стал необходим для меня и во дни
горьких обид и в часы радостей. Молчаливый, он не запрещал мне говорить обо всем, что приходило в голову мою, а дед всегда обрывал меня строгим окриком:
— Хорошо тебе, Авдотьюшка, эдак разговаривать, — жалобно, но с досадой ответила ей Устинья. — Суди Бог того, кто обидел меня!.. Да не обрадуется она
горькой обиде моей… Обижена сиротская слеза даром нá землю не капает; капнет слеза моя горькая горючéй смолой на голову лиходейки-обидчицы!
— Хорошо; найдется другой, посторонний, кто примет участие в моей
горькой обиде. Вы только возьмите на себя труд поговорить с графом, узнать условия…
Неточные совпадения
Твоею дружбой не согрета, // Вдали шла долго жизнь моя. // И слов последнего привета // Из уст твоих не слышал я. // Размолвкой нашей недовольный, // Ты, может, глубоко скорбел; //
Обиды горькой, но невольной // Тебе простить я не успел. // Никто из нас не мог быть злобен, // Никто, тая строптивый нрав, // Был повиниться не способен, // Но каждый думал, что он прав. // И ехал я на примиренье, // Я жаждал искренно сказать // Тебе сердечное прощенье // И от тебя его принять… // Но было поздно…
Каждый уголок в родительском доме, каждый стол, каждый стул напоминал ему
горькую жизнь: каждодневные
обиды мачехи да суровые речи отца.
Только и думы у Трифона, только и речей с женой, что про большего сына Алексеюшку. Фекле Абрамовне ину пору за
обиду даже становилось, отчего не часто поминает отец про ее любимчика Саввушку, что пошел ложкарить в Хвостиково. «Чего еще взять-то с него? — с
горьким вздохом говорит сама с собой Фекла Абрамовна. — Паренек не совсем на возрасте, а к Святой неделе тоже десять целковых в дом принес».
— Каково-то мне горько в сиротстве жить, каково-то мне жить сиротой беззаступною!.. Натерпеться мне, сироте, всякой всячины: и холоду, и голоду, и горя-обиды великия!.. Зародила ты меня, матушка, нá горе, наделила меня участью
горькою, что живу-то я, сиротинушка, во злой во неволюшке, со чужими людьми со безжалостными!..