И перед незрячими глазами встало синее небо и яркое солнце, и прозрачная река с холмиком, на котором он пережил так много и так часто плакал еще ребенком… И потом и мельница, и звездные ночи, в которые он так мучился, и молчаливая, грустная луна… И пыльный шлях, и линия шоссе, и обозы с сверкающими шинами колес, и пестрая толпа, среди которой он сам
пел песню слепых…
Неточные совпадения
Можно
было подумать, глядя на него в такие минуты, что зарождающаяся неясная мысль начинает звучать в его сердце, как смутная мелодия
песни.
Она сама остановилась, постояла с минуту, прислушиваясь к задушевным
напевам малорусской
песни, и, совершенно успокоенная, ушла в темную аллею сада к дяде Максиму.
Его учила несложным
напевам эта природа, шум ее леса, тихий шепот степной травы, задумчивая, родная, старинная
песня, которую он слышал еще над своею детскою колыбелью.
— Тьфу, прости боже! совсем поглупел парубок! Что мне твоя дуда? Все они одинаковые — и дудки, и бабы, с твоей Марьей на придачу. Вот лучше
спел бы ты нам
песню, коли умеешь, — хорошую старую
песню.
— А что ж? — ответил Иохим на предложение пана. —
Пел когда-то и я не хуже людей. Только, может, и наша мужицкая
песня тоже вам не по вкусу придется, пане? — уязвил он слегка собеседника.
— Ну, не бреши по-пустому, — сказал Максим. —
Песня хорошая — не дудке чета, если только человек умеет
петь как следует. Вот послушаем, Петрусю, Иохимову
песню. Поймешь ли ты только, малый?
— А это
будет «хлопская»
песня? — спросил мальчик. — Я понимаю «по-хлопски».
— Эх, малый! Это не хлопские
песни… Это
песни сильного, вольного народа. Твои деды по матери
пели их на степях по Днепру и по Дунаю, и на Черном море… Ну, да ты поймешь это когда-нибудь, а теперь, — прибавил он задумчиво, — боюсь я другого…
Максим Яценко заслушался грустного
напева. В его воображении, вызванная чудесным мотивом, удивительно сливающимся с содержанием
песни, всплыла эта картина, будто освещенная меланхолическим отблеском заката. В мирных полях, на горе, беззвучно наклоняясь над нивами, виднеются фигуры жнецов. А внизу бесшумно проходят отряды один за другим, сливаясь с вечерними тенями долины.
Они тихо подвигаются бесформенными тенями в темноте и так же, как «Хведько», о чем-то плачут,
быть может, оттого, что и над горой и над долиной стоят эти печальные, протяжные стоны Иохимовой
песни, —
песни о «необачном козачине», что променял молодую женку на походную трубку и на боевые невзгоды.
Максиму достаточно
было одного взгляда, чтобы понять, что чуткая натура мальчика способна откликнуться, несмотря на слепоту, на поэтические образы
песни.
Все смеющееся, веселое, отмеченное печатью юмора,
было ему малодоступно; но зато все смутное, неопределенно-грустное и туманно-меланхолическое, что слышится в южной природе и отражается в народной
песне, он улавливал с замечательною полнотой.
Когда через две недели молодые люди опять вернулись вместе с отцом, Эвелина встретила их с холодною сдержанностью. Однако ей
было трудно устоять против обаятельного молодого оживления. Целые дни молодежь шаталась по деревне, охотилась, записывала в полях
песни жниц и жнецов, а вечером вся компания собиралась на завалинке усадьбы, в саду.
Песня около дома на время смолкла, и через минуту послышалась другая. Она доносилась чуть слышно; теперь студент
пел старую «думу», подражая тихому
напеву бандуристов. Иногда голос, казалось, совсем смолкал, воображением овладевала смутная мечта, и затем тихая мелодия опять пробивалась сквозь шорох листьев…
Было тихо; только вода все говорила о чем-то журча и звеня. Временами казалось, что этот говор ослабевает и вот-вот стихнет; но тотчас же он опять повышался и опять звенел без конца и перерыва. Густая черемуха шептала темною листвой;
песня около дома смолкла, но зато над прудом соловей заводил свою…
Обыкновенно бандуристы
были старцы нищие, ходившие от села к селу с сумой и
песней…
— И он ходит по свету и
поет эту
песню?
Среди яркой и оживленной мелодии, счастливой и свободной, как степной ветер, и как он, беззаботной среди пестрого и широкого гула жизни, среди то грустного, то величавого
напева народной
песни все чаще, все настойчивее и сильнее прорывалась какая-то за душу хватающая нота.
На дачах Варавки поселились незнакомые люди со множеством крикливых детей; по утрам река звучно плескалась о берег и стены купальни; в синеватой воде подпрыгивали, как пробки, головы людей, взмахивались в воздух масляно блестевшие руки; вечерами в лесу
пели песни гимназисты и гимназистки, ежедневно, в три часа, безгрудая, тощая барышня в розовом платье и круглых, темных очках играла на пианино «Молитву девы», а в четыре шла берегом на мельницу пить молоко, и по воде косо влачилась за нею розовая тень.
Неточные совпадения
С семьей Панфила Харликова // Приехал и мосье Трике, // Остряк, недавно из Тамбова, // В очках и в рыжем парике. // Как истинный француз, в кармане // Трике привез куплет Татьяне // На голос, знаемый детьми: // Réveillez-vous, belle endormie. // Меж ветхих
песен альманаха //
Был напечатан сей куплет; // Трике, догадливый поэт, // Его на свет явил из праха, // И смело вместо belle Nina // Поставил belle Tatiana.
С душою, полной сожалений, // И опершися на гранит, // Стоял задумчиво Евгений, // Как описал себя пиит. // Всё
было тихо; лишь ночные // Перекликались часовые; // Да дрожек отдаленный стук // С Мильонной раздавался вдруг; // Лишь лодка, веслами махая, // Плыла по дремлющей реке: // И нас пленяли вдалеке // Рожок и
песня удалая… // Но слаще, средь ночных забав, //
Напев Торкватовых октав!
Они хранили в жизни мирной // Привычки милой старины; // У них на масленице жирной // Водились русские блины; // Два раза в год они говели; // Любили круглые качели, // Подблюдны
песни, хоровод; // В день Троицын, когда народ // Зевая слушает молебен, // Умильно на пучок зари // Они роняли слезки три; // Им квас как воздух
был потребен, // И за столом у них гостям // Носили блюда по чинам.
Татьяна любопытным взором // На воск потопленный глядит: // Он чудно вылитым узором // Ей что-то чудное гласит; // Из блюда, полного водою, // Выходят кольца чередою; // И вынулось колечко ей // Под песенку старинных дней: // «Там мужички-то всё богаты, // Гребут лопатой серебро; // Кому
поем, тому добро // И слава!» Но сулит утраты // Сей
песни жалостный
напев; // Милей кошурка сердцу дев.
Поклонник славы и свободы, // В волненье бурных дум своих, // Владимир и писал бы оды, // Да Ольга не читала их. // Случалось ли поэтам слезным // Читать в глаза своим любезным // Свои творенья? Говорят, // Что в мире выше нет наград. // И впрямь, блажен любовник скромный, // Читающий мечты свои // Предмету
песен и любви, // Красавице приятно-томной! // Блажен… хоть, может
быть, она // Совсем иным развлечена.