Неточные совпадения
Мир, сверкавший, двигавшийся
и звучавший вокруг, в маленькую головку слепого проникал главным образом в форме звуков,
и в эти формы отливались его представления. На лице застывало особенное внимание к звукам: нижняя челюсть слегка оттягивалась вперед на тонкой
и удлинившейся шее. Брови приобретали особенную подвижность, а красивые, но неподвижные глаза придавали лицу слепого какой-то суровый
и вместе трогательный отпечаток.
А ветер с поля все свистел в уши,
и мальчику казалось, что волны бегут быстрее
и их рокот застилает все остальные звуки, которые несутся теперь откуда-то с другого
мира, точно воспоминание о вчерашнем дне.
Тем не менее бывали
и для него минуты ясного довольства, ярких детских восторгов,
и это случалось тогда, когда доступные для него внешние впечатления доставляли ему новое сильное ощущение, знакомили с новыми явлениями невидимого
мира.
Но с наступлением вечера он забывал обо всем
мире,
и даже образ чернобровой девушки застилался будто туманом.
Слепота застилает видимый
мир темною завесой, которая, конечно, ложится на мозг, затрудняя
и угнетая его работу, но все же из наследственных представлений
и из впечатлений, получаемых другими путями, мозг творит в темноте свой собственный
мир, грустный, печальный
и сумрачный, но не лишенный своеобразной, смутной поэзии.
С реки потянуло прохладой,
и тихий
мир наступающего вечера отразился на лице слепого, он сидел с опущенною головой, видимо, удивленный этим выражением горячего сочувствия.
Он, как
и прежде, стоял в центре громадного темного
мира. Над ним, вокруг него, всюду протянулась тьма, без конца
и пределов: чуткая тонкая организация подымалась, как упруго натянутая струна, навстречу всякому впечатлению, готовая задрожать ответными звуками. В настроении слепого заметно сказывалось это чуткое ожидание; ему казалось, что вот-вот эта тьма протянется к нему своими невидимыми руками
и тронет в нем что-то такое, что так томительно дремлет в душе
и ждет пробуждения.
Но знакомая добрая
и скучная тьма усадьбы шумела только ласковым шепотом старого сада, навевая смутную, баюкающую, успокоительную думу. О далеком
мире слепой знал только из песен, из истории, из книг. Под задумчивый шепот сада, среди тихих будней усадьбы, он узнавал лишь по рассказам о бурях
и волнениях далекой жизни.
И все это рисовалось ему сквозь какую-то волшебную дымку, как песня, как былина, как сказка.
Максим сознательно беспощадною рукой пробил первую брешь в стене, окружавшей до сих пор
мир слепого. Гулкая, беспокойная первая волна уже хлынула в пролом,
и душевное равновесие юноши дрогнуло под этим первым ударом.
Она испугалась оттого, что перед ее глазами будто раздвинулась темная стена,
и в этот просвет блеснули далекие перспективы обширного, кипучего
и деятельного
мира.
Такие далекие путешествия были вообще не в обычае семьи. За пределами знакомого села
и ближайших полей, которые он изучил в совершенстве, Петр терялся, больше чувствовал свою слепоту
и становился раздражителен
и беспокоен. Теперь, впрочем, он охотно принял приглашение. После памятного вечера, когда он сознал сразу свое чувство
и просыпающуюся силу таланта, он как-то смелее относился к темной
и неопределенной дали, которою охватывал его внешний
мир. Она начинала тянуть его, все расширяясь в его воображении.
Все притихли. Высокий ветер, чистый
и свободный от испарений земли, тянулся в пролеты, шевеля веревки,
и, заходя в самые колокола, вызывал по временам протяжные отголоски. Они тихо шумели глубоким металлическим шумом, за которым ухо ловило что-то еще, точно отдаленную невнятную музыку или глубокие вздохи меди. От всей расстилавшейся внизу картины веяло тихим спокойствием
и глубоким
миром.
Лицо Петра было несколько спокойнее. В нем виднелась привычная грусть, которая у звонаря усиливалась острою желчностью
и порой озлоблением. Впрочем, теперь
и он, видимо, успокаивался. Ровное веяние ветра как бы разглаживало на его лице все морщины, разливая по нем тихий
мир, лежавший на всей скрытой от незрячих взоров картине… Брови шевелились все тише
и тише.
С каждым новым шагом навстречу ему лились новые звуки неведомого, широкого, необъятного
мира, сменившего теперь ленивый
и убаюкивающий шорох тихой усадьбы…
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы //
И заиграет яркий день; // А я, быть может, я гробницы // Сойду в таинственную сень, //
И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет
мир меня; но ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной //
И думать: он меня любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
И так они старели оба. //
И отворились наконец // Перед супругом двери гроба, //
И новый он приял венец. // Он умер в час перед обедом, // Оплаканный своим соседом, // Детьми
и верною женой // Чистосердечней, чем иной. // Он был простой
и добрый барин, //
И там, где прах его лежит, // Надгробный памятник гласит: // Смиренный грешник, Дмитрий Ларин, // Господний раб
и бригадир, // Под камнем сим вкушает
мир.
Он слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, //
И ум, еще в сужденьях зыбкой, //
И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё было ново; // Он охладительное слово // В устах старался удержать //
И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; //
И без меня пора придет, // Пускай покамест он живет // Да верит
мира совершенству; // Простим горячке юных лет //
И юный жар
и юный бред.
Но я отстал от их союза //
И вдаль бежал… Она за мной. // Как часто ласковая муза // Мне услаждала путь немой // Волшебством тайного рассказа! // Как часто по скалам Кавказа // Она Ленорой, при луне, // Со мной скакала на коне! // Как часто по брегам Тавриды // Она меня во мгле ночной // Водила слушать шум морской, // Немолчный шепот Нереиды, // Глубокий, вечный хор валов, // Хвалебный гимн отцу
миров.
Вы согласитесь, мой читатель, // Что очень мило поступил // С печальной Таней наш приятель; // Не в первый раз он тут явил // Души прямое благородство, // Хотя людей недоброхотство // В нем не щадило ничего: // Враги его, друзья его // (Что, может быть, одно
и то же) // Его честили так
и сяк. // Врагов имеет в
мире всяк, // Но от друзей спаси нас, Боже! // Уж эти мне друзья, друзья! // Об них недаром вспомнил я.