Неточные совпадения
Мир, сверкавший, двигавшийся
и звучавший вокруг, в маленькую головку слепого проникал главным образом в форме звуков,
и в эти формы отливались его представления. На лице застывало особенное внимание к звукам: нижняя челюсть слегка оттягивалась вперед на тонкой
и удлинившейся шее. Брови приобретали особенную подвижность, а красивые, но неподвижные глаза придавали лицу слепого какой-то суровый
и вместе трогательный отпечаток.
А ветер с поля все свистел в уши,
и мальчику казалось, что волны бегут быстрее
и их рокот застилает все остальные звуки, которые несутся теперь откуда-то с другого
мира, точно воспоминание о вчерашнем дне.
Тем не менее бывали
и для него минуты ясного довольства, ярких детских восторгов,
и это случалось тогда, когда доступные для него внешние впечатления доставляли ему новое сильное ощущение, знакомили с новыми явлениями невидимого
мира.
Но с наступлением вечера он забывал обо всем
мире,
и даже образ чернобровой девушки застилался будто туманом.
Слепота застилает видимый
мир темною завесой, которая, конечно, ложится на мозг, затрудняя
и угнетая его работу, но все же из наследственных представлений
и из впечатлений, получаемых другими путями, мозг творит в темноте свой собственный
мир, грустный, печальный
и сумрачный, но не лишенный своеобразной, смутной поэзии.
С реки потянуло прохладой,
и тихий
мир наступающего вечера отразился на лице слепого, он сидел с опущенною головой, видимо, удивленный этим выражением горячего сочувствия.
Он, как
и прежде, стоял в центре громадного темного
мира. Над ним, вокруг него, всюду протянулась тьма, без конца
и пределов: чуткая тонкая организация подымалась, как упруго натянутая струна, навстречу всякому впечатлению, готовая задрожать ответными звуками. В настроении слепого заметно сказывалось это чуткое ожидание; ему казалось, что вот-вот эта тьма протянется к нему своими невидимыми руками
и тронет в нем что-то такое, что так томительно дремлет в душе
и ждет пробуждения.
Но знакомая добрая
и скучная тьма усадьбы шумела только ласковым шепотом старого сада, навевая смутную, баюкающую, успокоительную думу. О далеком
мире слепой знал только из песен, из истории, из книг. Под задумчивый шепот сада, среди тихих будней усадьбы, он узнавал лишь по рассказам о бурях
и волнениях далекой жизни.
И все это рисовалось ему сквозь какую-то волшебную дымку, как песня, как былина, как сказка.
Максим сознательно беспощадною рукой пробил первую брешь в стене, окружавшей до сих пор
мир слепого. Гулкая, беспокойная первая волна уже хлынула в пролом,
и душевное равновесие юноши дрогнуло под этим первым ударом.
Она испугалась оттого, что перед ее глазами будто раздвинулась темная стена,
и в этот просвет блеснули далекие перспективы обширного, кипучего
и деятельного
мира.
Такие далекие путешествия были вообще не в обычае семьи. За пределами знакомого села
и ближайших полей, которые он изучил в совершенстве, Петр терялся, больше чувствовал свою слепоту
и становился раздражителен
и беспокоен. Теперь, впрочем, он охотно принял приглашение. После памятного вечера, когда он сознал сразу свое чувство
и просыпающуюся силу таланта, он как-то смелее относился к темной
и неопределенной дали, которою охватывал его внешний
мир. Она начинала тянуть его, все расширяясь в его воображении.
Все притихли. Высокий ветер, чистый
и свободный от испарений земли, тянулся в пролеты, шевеля веревки,
и, заходя в самые колокола, вызывал по временам протяжные отголоски. Они тихо шумели глубоким металлическим шумом, за которым ухо ловило что-то еще, точно отдаленную невнятную музыку или глубокие вздохи меди. От всей расстилавшейся внизу картины веяло тихим спокойствием
и глубоким
миром.
Лицо Петра было несколько спокойнее. В нем виднелась привычная грусть, которая у звонаря усиливалась острою желчностью
и порой озлоблением. Впрочем, теперь
и он, видимо, успокаивался. Ровное веяние ветра как бы разглаживало на его лице все морщины, разливая по нем тихий
мир, лежавший на всей скрытой от незрячих взоров картине… Брови шевелились все тише
и тише.
С каждым новым шагом навстречу ему лились новые звуки неведомого, широкого, необъятного
мира, сменившего теперь ленивый
и убаюкивающий шорох тихой усадьбы…
Впрочем, ради дочери прощалось многое отцу,
и мир у них держался до тех пор, покуда не приехали гостить к генералу родственницы, графиня Болдырева и княжна Юзякина: одна — вдова, другая — старая девка, обе фрейлины прежних времен, обе болтуньи, обе сплетницы, не весьма обворожительные любезностью своей, но, однако же, имевшие значительные связи в Петербурге, и перед которыми генерал немножко даже подличал.
Неточные совпадения
Городничий. Ну, а что из того, что вы берете взятки борзыми щенками? Зато вы в бога не веруете; вы в церковь никогда не ходите; а я, по крайней мере, в вере тверд
и каждое воскресенье бываю в церкви. А вы… О, я знаю вас: вы если начнете говорить о сотворении
мира, просто волосы дыбом поднимаются.
И тут настала каторга // Корёжскому крестьянину — // До нитки разорил! // А драл… как сам Шалашников! // Да тот был прост; накинется // Со всей воинской силою, // Подумаешь: убьет! // А деньги сунь, отвалится, // Ни дать ни взять раздувшийся // В собачьем ухе клещ. // У немца — хватка мертвая: // Пока не пустит по
миру, // Не отойдя сосет!
Зеленеет лес, // Зеленеет луг, // Где низиночка — // Там
и зеркало! // Хорошо, светло // В
мире Божием, // Хорошо, легко, // Ясно на́ сердце. // По водам плыву // Белым лебедем, // По степям бегу // Перепелочкой.
— Коли всем
миром велено: // «Бей!» — стало, есть за что! — // Прикрикнул Влас на странников. — // Не ветрогоны тисковцы, // Давно ли там десятого // Пороли?.. Не до шуток им. // Гнусь-человек! — Не бить его, // Так уж кого
и бить? // Не нам одним наказано: // От Тискова по Волге-то // Тут деревень четырнадцать, — // Чай, через все четырнадцать // Прогнали, как сквозь строй! —
Оно
и правда: можно бы! // Морочить полоумного // Нехитрая статья. // Да быть шутом гороховым, // Признаться, не хотелося. //
И так я на веку, // У притолоки стоючи, // Помялся перед барином // Досыта! «Коли
мир // (Сказал я,
миру кланяясь) // Дозволит покуражиться // Уволенному барину // В останные часы, // Молчу
и я — покорствую, // А только что от должности // Увольте вы меня!»