Неточные совпадения
—
Ну, брат… и дамочка!.. — сказал Тит шопотом и почему-то ускоряя шаг… — Заметил ты?.. Как она смотрит?
— Что? А? Он Потапов?.. Да, да! Федотов — это его дядя. И он весь в дядю… А Потапов?.. Постойте. Да ведь я знаю и Потапова. У него была дочка красавица… Что?.. Как?.. Это твоя мать?.. Ах, милый мой мальчик…
Ну, постой. Я тебя поцелую… Дай посмотреть… Молодец! Хоть в гвардию… Жаль, что не пошел по военной…
Ну, ничего!
—
Ну, что скажете теперь, Потапов? Какова американка? И теперь она вам не нравится?
Когда я вернулся в двенадцатом часу в наш общий номер, Тит опять прыснул и стал расспрашивать: «
Ну, что? Как сошел парадный визит? Как генерал? Чем угощали? О чем говорили?.. Отчего у тебя кислый вид?..» Я должен был признаться, что вечер прошел для меня довольно скучно. Старый генерал был приветлив, даже слишком. Он завладел мною целиком, много расспрашивал о дяде и отце, рассказывал военные анекдоты и в заключение усадил играть в шахматы.
Ну, за это поручиться нельзя, но, во всякое случае, едва ли раньше, скажем… пяти лет.
Это было так неожиданно, что я совершенно смутился, Я должен жениться?.. Сейчас?.. Через две недели?.. Что скажут родители?.. Придется, конечно, без спросу… Потом я объясню матери… Отец, может быть, будет даже рад, но… но ведь это только фиктивно… Придется объяснить и это… Не поймет… рассердится…
Ну… я не мальчик и имею право располагать собой… Осенью приедет девушка с Волги… Узнает новость… «Потапов женился»… Ей тоже можно будет объяснить…
Ну, да, конечно…
— Что жертва, которую я хотела просить у вас… Конечно, она велика, но не так, как кажется с первого взгляда. По нашим законам, продолжительная безвестная отлучка одного из супругов снимает с другого всякие обязательства. А я месяца через два уеду в Америку, и там у меня другая фамилия.
Ну, да это дело конченное…
— Да, да… конечно…
Ну, все же вы знаете… Что он?.. Кажется, человек того… порядочный… На хорошей дороге… что?
— А, чорт… Я сдаюсь… Я сегодня не могу совсем играть… Не до игры… Так вы говорите?.. того… Мне ведь не с кем посоветоваться… жена умерла… Если бы у меня был сын, тогда того… было бы просто: определил в полк, и кончено. А тут… дочь… Родных никого…
Ну, что толковать! Пойдем пить чай…
—
Ну, вот, брат, — сказал генерал… — И того… И окрутили.
—
Ну, так проводите меня… И, может, зайдем к моему старику… Василий Парменович, вы пойдете?
— Да? — переспросила Валентина Григорьевна… — Вам, бедненькому, надоело?
Ну, — она вздохнула, — хорошо, пойдем!
—
Ну, что же вы все-таки молчите? — сказала она опять через минуту и затормошила мою руку. — Отчего не отвечаете? Правду я говорю?.. Да?
— Ответ?..
Ну, одним словом, оттуда зайдите ко мне.
— Все будет так, как она пожелает… А того, что…
Ну, вы понимаете… Этого говорить не надо. Вы мне обещаете?
—
Ну, иди, закаляй. А меня оставь в покое.
—
Ну, я останусь дома без аргументов…
—
Ну… видишь, повело его как… товарищ, видно, — сказал другой. — Ступай, барин, отседа… Делать тебе тут нечего. Иван, ты бы проводил, мне, вишь, некогда. Сейчас пройдет четвертый номер.
—
Ну, так что же? Кто ж теперь бедный? Ведь Урманова нет… Ты, значит, жалеешь то, чего нет.
— Ах да… Ты вот о чем…
Ну да, конечно, был живой.
Я все-таки не чувствовал жалости. Когда я старался представить себе живого Урманова, то восстановлял его образ из того, что видел у рельсов. Живое оно теперь было для меня так же противно…
Ну да… Допустим, что кто-то опять починил машину, шестерни ходят в порядке. Что из этого?
—
Ну да, брат, — ответил Тит так же серьезно, — я всегда говорил тебе: ты идеализируешь людей…
—
Ну, вот,
ну, вот, слава богу. Немного поаплодировать. Это все-таки лучше…
А я остановился с чувством тупого удивления; все теперь точно застигало меня врасплох…
Ну, да… конечно. Это они аплодируют Бел_и_чке. Еще вчера я бы аплодировал так же… Или, быть может, страстно противился бы аплодисментам… Теперь я был в стороне… Я не восторгался и не негодовал. Я прислушивался к тому, что происходило в моей душе…
Все мы, конечно, были знакомы г-ну Шмиту. Он был истинный артист своего дела и знал студентов не только по фамилиям, но и по степени их аппетита и по их вкусам. Меня всегда забавляло странное сходство толстого и некрасивого немца с его субтильной и хорошенькой дочкой. Когда он смеялся, широкий рот раскрывался до ушей, и он становился похож на толстую лягушку… Девушка казалась мне теперь маленьким головастиком…
— То есть… Как это прав? Вы считаете, что все, что говорил про него покойный Урманов, — выдумка?.. А я считаю, что все это совершенная правда… Конечно, я понимаю: все-таки нужны конкретные факты…
Ну и тому подобное… Вы тоже скажете, что еще нельзя выражать порицание…
— Да… Вот многие говорят, что надо подождать ясных доказательств…
Ну, а аплодировать можно и без доказательств?.. Свидетельство умершего товарища… этот в известном смысле голос из-за могилы…
Войдя в свой номер, я взглянул на портрет Фохта… «Наше время ниспровергло разницу между вещественным и нравственным и не признает более такого деления»…
Ну, вот. И они не признают такого деления… Только они этому радуются. Они не видели того «вещественного», что так неожиданно явилось мне там, на рельсах.
Ну, да. Разделения нет! И вещественное, и нравственное лежало там в грязном черепке… Они этого не чувствуют, а я чувствую в себе, в них, во всей жизни…
—
Ну, ты знаешь… Конечно, — ничего удивительного не было бы. Жизнь, Титушка, «как посмотришь с холодным вниманьем…»
— Не беспокойся, Титушка. Я не делаю выбора. По-моему, все одинаково скверно. Смерть, брат, — вывод из жизни. Прежде она мне часто казалась прекрасна… Теперь…
Ну, пойдем…
—
Ну, помню… Так что же? — сказал Тит.
Теперь представь себе, что кто-нибудь доказал ясно, как дважды два, что весь наш мир, как старая развалина, одряхлел, заболел, кряхтит и скоро свалится,
ну, скажем, этак через двести — триста лет…
Ну, одним словом, то, что светитв душе, от чего сильнее бьется сердце…
— Ну-у… — сказал Тит, и я почувствовал в темноте, что Тит смотрит на меня с глубоким вниманием…
—
Ну, этого всего… нет… все бутафория, декорация… Это облако, позолоченное солнцем… А внутри…
— Ничего, Григорьевна. Я думала, человек тут один выйдет. Писала я ему…
Ну, что у вас нового? Ванюшка как? Жив?
— Да, да, я знаю! Мне писали…
Ну, Григорьевна, прощай… Я пойду…
—
Ну, иди со Христом… И верно: за што тебя, экую обидеть…
—
Ну, вот, я ведь знала, что вы выйдете! Ведь вы получили мое письмо?.. Да, конечно! Я его нарочно послала заказным. Мне хотелось, чтобы встретили меня именно вы… Так много есть рассказать. Столько нового, какие интересные встречи… Как хорошо, как хорошо!
Ну, а что у вас?.. Об Урманове я уже знаю… Бедный! Я его не знала. Кажется, такой красивый, брюнет?.. Но прежде всего, — что у Соколовых?
—
Ну, на вопросы-то вы мне сами не даете ответить.
— Нет, как-то… не то вы говорите, — грустно сказала девушка и потом опять оживилась: —
Ну, да завтра я все узнаю. Я здесь проживу недели две.
—
Ну… поговорим после… Теперь трудно…
—
Ну, хорошо. Пойдемте молча, — сказал я, опять чувствуя, что этого тоже лучше бы не говорить.
—
Ну, что она?.. Что же вы ничего не расскажете…