— Да так…
дело тут… у якутов, — ответил он уклончиво. — Гляжу: лошадь знакомая переправляется. Поймал уже на том берегу… думаю: надо обождать маленько, может, хватитесь, приедете… А это кто с вами? — спросил он, наклоняясь в седле и вглядываясь в моего спутника.
Неточные совпадения
— Ну! — сказал он наконец, тряхнув головой. — Что уж
тут, сами понимаете: каторга не свой брат. Так уж… что было, чего не было… только в этот вечер пошел у них в камере дым коромыслом: обошли, околдовали, в лоск уложили и старшого, и надзирателя, и фершала. Старшой так, говорили, и не очухался… Сами знаете, баба с нашим братом что может сделать… А
тут о головах
дело пошло… Притом же — сонного в хмельное подсыпали…
— Знаете, да, видно, не все, — несколько обиженно ответил Степан. — Конечно, в тайге, с глазу на глаз…
Тут иной подлец из-за бродней товарища не пожалеет. Ну, что касается в артели, да если есть старики… Вы вот послушайте дальше.
Тут, можно сказать,
дело у нас помудренее вышло, невесть как и расхлебывать-то пришлось бы… А обошлось благородно.
Посидели, поговорили о разном. О
деле ни слова. Как
тут глядим: идут и наши женщины из лесу. Только стали к берегу подходить, гляжу я: встала моя Марья как вкопанная. Лицо белее рубашки. Дарья посмотрела, только руками всплеснула.
— Где бросить. Нешто можно это, чтобы бросить… Спахали опять, заборонили, я ружьем пригрозил. Ну, все-таки одолели, проклятая сила. Главное
дело, — заседателя купили. Перевели нас с Пётром Иванычем в другой улус, поближе к городу.
Тут ничего, жили года два…
— Да как же, помилуйте: вмешивается не в свои
дела, распоряжается
тут в наслегах, как начальство, заварил кашу…
— Замечательный человек. Живет — не морщится. На
днях тут хоронили кого-то, и один из провожатых забавно сказал: «Тридцать девять лет жил — морщился, больше не стерпел — помер». Томилин — много стерпит.
— Насилу вас принесла нелегкая! — сказал он с досадой вполголоса, — где вы пропадали? Я другую ночь почти не сплю совсем…
Днем тут ученики вертелись, а по ночам он один…
Неточные совпадения
Тут был, однако, цвет столицы, // И знать, и моды образцы, // Везде встречаемые лица, // Необходимые глупцы; //
Тут были дамы пожилые // В чепцах и в розах, с виду злые; //
Тут было несколько девиц, // Не улыбающихся лиц; //
Тут был посланник, говоривший // О государственных
делах; //
Тут был в душистых сединах // Старик, по-старому шутивший: // Отменно тонко и умно, // Что нынче несколько смешно.
Своим пенатам возвращенный, // Владимир Ленский посетил // Соседа памятник смиренный, // И вздох он пеплу посвятил; // И долго сердцу грустно было. // «Poor Yorick! — молвил он уныло, — // Он на руках меня держал. // Как часто в детстве я играл // Его Очаковской медалью! // Он Ольгу прочил за меня, // Он говорил: дождусь ли
дня?..» // И, полный искренней печалью, // Владимир
тут же начертал // Ему надгробный мадригал.
И сколько раз уже наведенные нисходившим с небес смыслом, они и
тут умели отшатнуться и сбиться в сторону, умели среди бела
дня попасть вновь в непроходимые захолустья, умели напустить вновь слепой туман друг другу в очи и, влачась вслед за болотными огнями, умели-таки добраться до пропасти, чтобы потом с ужасом спросить друг друга: где выход, где дорога?
Если бы даже пришлось вести
дело с дураками круглыми, он бы и
тут не вдруг начал.
Полковник воскипел благородным негодованьем.
Тут же, схвативши бумагу и перо, написал восемь строжайших запросов: на каком основании комиссия построений самоуправно распорядилась с неподведомственными ей чиновниками? Как мог допустить главноуправляющий, чтобы председатель, не сдавши своего поста, отправился на следствие? и как мог видеть равнодушно комитет сельских
дел, что даже не существует комиссии прошений?