Неточные совпадения
Где-то мы сбились, очевидно, с проезжей дороги, но мало заботились об этом, так как горы
того берега легко могли служить нам указанием.
Но мы не торопились и к
тому же были слишком заинтересованы.
— А вам на що? — ответила незнакомка вопросом и неохотно прибавила: — Ну, Степанова
та моя.
Между
тем стрелок, подобрав уток, причалил к берегу, соскочил с плота и торопливо направился к нам, перескакивая через городьбу и шагая через грядки. Подойдя на несколько шагов, он отдал женщине ружье и кинул на землю уток.
Молодая женщина вся вздрогнула, как от внезапного удара. По лицу ее пробежала резкая судорога, она с ненавистью взглянула на неосторожного допросчика и быстро поднялась на ноги. При этом она нечаянно толкнула чайник и, не обращая внимания на
то, что вода лилась на угли, скрылась в дверях избы.
Он замолчал. Фигура молодой женщины мелькнула около избушки и скрылась в другом конце огорода. Через некоторое время оттуда донесся мотив какой-то песни. Маруся пела про себя, как будто забыв о нашем присутствии. Песня
то жужжала, как веретено в тихий вечер,
то вдруг плакала отголосками какой-то рвущей боли… Так мне, по крайней мере, казалось в
ту минуту.
— Если вам рассказать, например, всю историю, как мы с нею сошлись,
то это даже очень любопытно…
Эти не тронули, а на других наткнемся, еще бог знает…» Ну и пошли мы в
ту самую сторону, куда эти двое побежали…
Тот ухарь был тоже, в обиду уже не давал.
Лазарет к
тому же по случаю перестройки был за оградой…
Он запнулся, слегка покраснел, кинул быстрый взгляд в
ту сторону, где мелькала над грядками фигура Маруси… Она полола, и до нас опять долетало жужжание ее тихой песни. Степан некоторое время молчал, наткнувшись в рассказе на неожиданное препятствие. Мы не решались торопить его.
Этим ждать нельзя,
тем нельзя выйти.
А мы на
тот случай тоже от греха сошли с дороги, идем лесными тропками.
Ежели бы вы в Ирбите судились за бродяжество,
то надо вам не на поселение, а в каторгу.
— «Ну, я, говорит,
ту, которая повыше».
Так мы и к артели этой пристали.
Те нам рады: река быстрая, плыть трудно.
— Нy, в тюрьмах тоже артели, — сказал
тот скептически. — Знаем мы артели ваши!
Я говорю: «Мы, братцы, тоже не отступимся. Будь что будет». Ну, старики нас развели и говорят: «Вот что. Вы, ребята, к нам недавно пристали, а
тех и вовсе не знаем. Но как у нас артель,
то надо рассудить по совести. Согласны ли? А не согласны, — артель отступится. Ведайтесь, как знаете…»
Мы, делать нечего, согласились,
те тоже. Стали старики судить, Иван с ними.
Те говорят: «Мы с ними в партии шли. На майдане купили, деньги отдали, из тюрьмы вызволяли». Мы опять свое: «Верно, господа, так. А зачем вы их потеряли? Мы с ними, может, тысячу верст прошли не на казенных хлебах, как вы. По полсутки под окнами клянчили. Себя не жалели. Два раза чуть в острог не попали, а уж им-то без нас верно, что не миновать бы каторги».
«Ты мне, говорит, в тюрьме за мужа был. Купил ты меня, да это все равно. Другому бы досталась, руки бы на себя наложила. Значит, охотой к тебе пошла… За любовь твою, за береженье в ноги тебе кланяюсь… Ну, а теперь, говорит, послушай, что я тебе скажу: когда я уже из тюрьмы вышла,
то больше по рукам ходить не стану… Пропил ты меня в
ту ночь, как мы в кустах вас дожидались, и другой раз пропьешь. Ежели б старики рассудили тебе отдать, только б меня и видели…»
Тот только потупился, слова не сказал. Видят, что дело их не выгорело. Один и говорит: «Я теперь в свою волость пойду», а другой: «Мне идти некуда. Одна дорога — бродяжья. Ну, только нам теперь вместе идти нехорошо. Прощайте, господа». Взяли котелки, всю свою амуницию, пошли назад. Отошли вверх по реке верст пяток, свой огонек развели.
Долго я ночью не спал, на их огонек глядел. Темною ночью огонь кажется близехонько. Думаю: на сердце у него нехорошо теперь. Если человек отчаянный,
то, может, огонь у него горит, а он берегом крадется… Ну, однако, ничего. Наутро — еще гор из-за тумана не видно — мы уж плот свой спустили…
Степан предложил поохотиться на гусей. Мой товарищ согласился. Я отказался и пошел от скуки пройтись по лесу. В лесу было тихо и спокойно, стоял серый полумрак стволов, и только вверху играли еще лучи, светилось небо и ходил легкий шорох. Я присел под лиственницей, чтобы закурить папиросу, и, пока дымок тихо вился надо мною, отгоняя больших лесных комаров, меня совершенно незаметно охватила
та внезапная сладкая и туманная дремота, которая бывает результатом усталости на свежем воздухе.
Фигура женщины исчезла между стволами. Я выкурил еще папиросу и пошел в
том же направлении, интересуясь этим неведомым третьим обитателем хутора.
Один мой знакомый, считавший себя знатоком женщин, сделал шутливое замечание, что любовь крестьянской женщины легко узнать по
тому, с кем она охотнее ест. Это замечание внезапно мелькнуло у меня в голове при взгляде на спокойное лицо Маруси. С нами она была дика и неприступна; теперь в ее позе, во всех ее движениях сквозила интимность и полная свобода.
В
то время как на последнем все было чисто и даже, пожалуй, щеголевато, — работник весь оброс грязью: пыль на лице и шее размокла от пота, рукав грязной рубахи был разорван, истертый и измызганный олений треух беззаботно покрывал его голову с запыленными волосами, обрезанными на лбу и падавшими на плечи, что придавало ему какой-то архаический вид.
Возраст его определить было бы трудно: сорок, сорок пять, пятьдесят, а может быть, и значительно менее: это была одна из
тех кряжистых фигур, покрытых как будто корою, сквозь которую не проступит ни игра и сверкание молодости, ни тусклая старость.
Ну, думаю: когда так,
то, видно, зевать нечего.
— Побился я этот день порядочно, — продолжал он, — земля-те сроду не пахана, конь якутской дикой; не
то что на него надеяться: чуть зазевался, уж он норовит порскнуть в лес, да и с сохой.
«Как же, я говорю, не дозволите? Ежели нам земля отведена,
то, стало быть, я ей хозяин, глядеть мне на нее, что ли?»
«Трудись, говорит. Мы тоже, говорит, без труда не живем. Когда уже так,
то согласнее мы тебе дать корову и другую с бычком, значит, для разводу. Коси сено, корми скотину, пользовайся молоком и говядиной. Только греха, говорит, у нас этого не заводи».
Так вот и я на
тот случай ничего не мог насупротив сказать, сбила меня колдунья словами.
«Мне, говорю, с вами и говорить не надобно: потому вы не
те слова выражаете…
Признаться, вступило в меня в
ту пору маленько, потому досада.
Думаю так — что жизни решусь, а от своего, значит, климá
ту не отступлюсь.
— Поди ты! Нельзя смеяться-то ей. Как засмеется,
то потом плакать. Об землю иной раз колотится… Порченая, что ли, шут ее разберет.
— Мы-то? — Он взглянул на меня с оттенком недоумения, как человек, которому трудно перевести внимание на новый предмет разговора. — Мы, значит, по своему делу, по хресьянскому. Главная причина из-за земли. Ну и опять, видишь ты, склёка. Они, значит, так, мир, значит, этак. Губернатор выезжал. «Вы, говорит, сроки пропустили…» Мы говорим: «Земля эта наша, деды пахали, кого хошь спроси… Зачем нам сроки?» Ничего не примает, никаких
то есть резонов…
— То-то, вот видишь ты. Жена, значит, померла у меня первым ребенком. Дочку-то бабушка взяла. Мир, значится, и говорит: «Ты, Тимоха, человек, выходит, слободнай». Ну, оно и
того… и сошлось этак-то вот.
— То-то… выходит так, что за мир… Видишь ты вот.
И
то едва ли: старуха, пожалуй, на погосте…
— То-то, — сказал он, помолчав. — Грешим, грешим… А много ли и всего-то земли надо? Всего, братец, три аршина.
— Оно, скажем,
того… Просто сказать тебе… оно бы можно… И женился бы. Да, видишь ты, слабость имею. Денег нет, оно и ничего. А с деньгами-то горе…
— То-то и оно: непомнящий; имени-звания не объясняет. Она
то же самое. Ну, да ведь… не Расея. Знаешь сам, какая здесь сторона. Гляди, за бычка и перевенчает какой-нибудь.
— Нутра настоящего нет… человек не натуральный. Работать примется,
то и гляди, лошадь испортит. Дюжой, дьявол! Ломит, как медведь. Потом бросит, умается… Ра-бот-ник!
— Пашаничку на
тот год посеем. Гляди, кака пашаничка вымахнет… Земля-то — сахар!
Поэтому, не отвечая ни слова на саркастические замечания товарища, в другое время относившегося к людям с большим добродушием и снисходительностью, я сошел с сеновала и направился к лошадям. Они ходили в загородке и
то и дело поворачивались к воде, над которой, выжатая утренним холодком, висела тонкая пленка тумана. Утки опять сидели кучками на середине озера. По временам они прилетали парами с дальней реки и, шлепнувшись у противоположного берега, продолжали здесь свои ночные мистерии…
По мере
того как чуткое ухо ловило его яснее, он принимал все более определенные, хотя и призрачные формы:
то будто мерно звенел знакомый с детства колокол в родном городе,
то гудел фабричный свисток, который я слышал из своей студенческой квартиры в Петербурге…
— Ветер, — сказал он с
тем же малоосмысленным выражением и вдруг посмотрел на меня взглядом, полным глубокой тоски.
И опять ко мне повернулись светлые глаза на еще более потемневшем лице. В них теперь ясно проступило выражение ненависти. Я подумал, что это
та же знакомая нам болезнь пустынных мест и ограниченного общества… Только враждебные чары пустыни произвели уже более глубокие опустошения в буйной и требующей сильных движений душе. В эту минуту из троих обитателей заимки к настроению Степана я почувствовал наиболее близости и симпатии.
Опять скрипнула дверь, показалась Маруся. Потом неуклюжая фигура Тимохи сползла по лестнице с сеновала. Маруся принялась доить коров, Тимоха запряг лошадь и привез к огороду огромное полубочье воды для поливки. Замычали коровы и телята, на заимке начинался день… Небо над верхушками гор слабо окрашивалось, но мы находились еще в длинной тени, покрывшей всю равнину… Кроме
того, по небу развесилась топкая подвижная пелена тумана…