Неточные совпадения
Я переставал чувствовать себя отдельно от этого моря жизни, и это было так сильно, что, когда меня хватились и брат матери вернулся
за мной, то я
стоял на том же месте и не откликался…
На остром углу это» улицы и нашего переулка
стояла полицейская будка, где жил старый будочник (с алебардой, вскоре упраздненной); а
за будкой, среди зелени чьего-то сада, высилась огромная «фигура» — старый польский крест с крышкой, прикрывавшей распятую фигуру Христа.
Наш флигель
стоял в глубине двора, примыкая с одной стороны к каменице, с другой — к густому саду.
За ним был еще флигелек, где жил тоже с незапамятных времен военный доктор Дударев.
Мы пользовались правом, освященным обычаем,
стоять в это время снаружи, у открытого окна, причем иной раз из-за нас заглядывало еще личико сестры.
Когда мы вернулись в пансион, оба провинившиеся были уже тут и с тревогой спрашивали, где Гюгенет и в каком мы его оставили настроении. Француз вернулся к вечернему чаю; глаза у него были веселые, но лицо серьезно. Вечером мы по обыкновению сидели в ряд
за длинными столами и, закрыв уши, громко заучивали уроки. Шум при этом
стоял невообразимый, а мосье Гюгенет, строгий и деловитый, ходил между столами и наблюдал, чтобы не было шалостей.
— Был болен, был болен… — Не готовил! — загудел весь класс. Я несколько ободрился, почувствовав, что
за мной
стоит какая-то дружественная и солидарная сила. Подойдя к кафедре, я остановился и потупился.
Я сказал матери, что после церкви пойду к товарищу на весь день; мать отпустила. Служба только началась еще в старом соборе, когда Крыштанович дернул меня
за рукав, и мы незаметно вышли. Во мне шевелилось легкое угрызение совести, но, сказать правду, было также что-то необыкновенно заманчивое в этой полупреступной прогулке в часы, когда товарищи еще
стоят на хорах собора, считая ектений и с нетерпением ожидая Херувимской. Казалось, даже самые улицы имели в эти часы особенный вид.
И даже более: довольно долго после этого самая идея власти, стихийной и не подлежащей критике, продолжала
стоять в моем уме, чуть тронутая где-то в глубине сознания, как личинка трогает под землей корень еще живого растения. Но с этого вечера у меня уже были предметы первой «политической» антипатии. Это был министр Толстой и, главное, — Катков, из-за которых мне стал недоступен университет и предстоит изучать ненавистную математику…
На следующий вечер старший брат, проходя через темную гостиную, вдруг закричал и со всех ног кинулся в кабинет отца. В гостиной он увидел высокую белую фигуру, как та «душа», о которой рассказывал капитан. Отец велел нам идти
за ним… Мы подошли к порогу и заглянули в гостиную. Слабый отблеск света падал на пол и терялся в темноте. У левой стены
стояло что-то высокое, белое, действительно похожее на фигуру.
Эта минута полной уверенности осталась навсегда ярко освещенным островком моей душевной жизни. Многое, что этому предшествовало и что следовало
за этим, затянулось глубокими туманами. А островок
стоит, далекий, но яркий…
В церковь я ходил охотно, только попросил позволения посещать не собор, где ученики
стоят рядами под надзором начальства, а ближнюю церковь св. Пантелеймона. Тут,
стоя невдалеке от отца, я старался уловить настоящее молитвенное настроение, и это удавалось чаще, чем где бы то ни было впоследствии. Я следил
за литургией по маленькому требнику. Молитвенный шелест толпы подхватывал и меня, какое-то широкое общее настроение уносило, баюкая, как плавная река. И я не замечал времени…
В стороне, как ротные,
стояли надзиратели, искоса следя
за порядком.
Кругом, точно почетная стража,
стояли семь пирамидальных тополей с опаленными вершинами, и издали всю эту группу можно было принять
за старинную сторожевую башню.
Он хватался
за пистолеты, и жене
стоило много труда удерживать бешеные вспышки.
За околицей, под купой больших осокорей,
стояла хата старушки вдовы Гапки, и в этой хате Антось увидел свет.
Он
стоял среди товарищей, упрямо потупившись и чувствуя, что настроение класса не
за него.
Теперь я с удовольствием, как всегда, смотрел на его энергичное квадратное лицо, но
за монотонными звуками его речи мне слышался грудной голос нового словесника, и в ушах
стояли его язвительные речи. «Думать» и «мыслить»… Да, это правда… Разница теперь понятна. А все-таки есть в нем что-то раздражающее. Что-то будет дальше?..
Всегда
за непосредственным образом некрасовского «народа»
стоял интеллигентный человек, с своей совестью и своими запросами… вернее — с моей совестью и моими запросами…
Корреспонденция была отослана. Дней через десять старик почталион, сопровождаемый лаем собак, от которых он отбивался коротенькой сабелькой, привес брату номер газеты и новое письмо со штемпелем редакции. Брат тотчас схватился
за газету и просиял. На третьей странице, выведенная жирным шрифтом и курсивом,
стояла знакомая фраза...
В одном месте сплошной забор сменился палисадником,
за которым виднелся широкий двор с куртиной, посредине которой
стоял алюминиевый шар. В глубине виднелся барский дом с колонками, а влево — неотгороженный густой сад. Аллеи уходили в зеленый сумрак, и на этом фоне мелькали фигуры двух девочек в коротких платьях. Одна прыгала через веревочку, другая гоняла колесо. На скамье под деревом, с книгой на коленях, по — видимому, дремала гувернантка.
Около дома
стояла кучка евреев, которые в почтительном молчании следили
за приезжими.
Вечер прошел, как обыкновенно проходили такие вечера. В нашей тесной гостиной
стояло старое пианино из тех, которые Тургенев называл «кислыми». Это было дешевое сооружение, издававшее дребезжащие звуки, под которые, однако, мы с большим оживлением отплясывали польку, вальс, «галопад» и кадрили. Потом, конечно, играли в прятки, в соседи, в птичку. Брались
за руки и вертелись кругом с более или менее глупыми песнями, вроде...
Дверь в кабинет отворена… не более, чем на ширину волоса, но все же отворена… а всегда он запирался. Дочь с замирающим сердцем подходит к щели. В глубине мерцает лампа, бросающая тусклый свет на окружающие предметы. Девочка
стоит у двери. Войти или не войти? Она тихонько отходит. Но луч света, падающий тонкой нитью на мраморный пол, светил для нее лучом небесной надежды. Она вернулась, почти не зная, что делает, ухватилась руками
за половинки приотворенной двери и… вошла.
Неточные совпадения
Он видит: Терек своенравный // Крутые роет берега; // Пред ним парит орел державный, //
Стоит олень, склонив рога; // Верблюд лежит в тени утеса, // В лугах несется конь черкеса, // И вкруг кочующих шатров // Пасутся овцы калмыков, // Вдали — кавказские громады: // К ним путь открыт. Пробилась брань //
За их естественную грань, // Чрез их опасные преграды; // Брега Арагвы и Куры // Узрели русские шатры.
Она ушла.
Стоит Евгений, // Как будто громом поражен. // В какую бурю ощущений // Теперь он сердцем погружен! // Но шпор незапный звон раздался, // И муж Татьянин показался, // И здесь героя моего, // В минуту, злую для него, // Читатель, мы теперь оставим, // Надолго… навсегда.
За ним // Довольно мы путем одним // Бродили по свету. Поздравим // Друг друга с берегом. Ура! // Давно б (не правда ли?) пора!
«Мой секундант? — сказал Евгений, — // Вот он: мой друг, monsieur Guillot. // Я не предвижу возражений // На представление мое; // Хоть человек он неизвестный, // Но уж, конечно, малый честный». // Зарецкий губу закусил. // Онегин Ленского спросил: // «Что ж, начинать?» — «Начнем, пожалуй», — // Сказал Владимир. И пошли //
За мельницу. Пока вдали // Зарецкий наш и честный малый // Вступили в важный договор, // Враги
стоят, потупя взор.
Татьяна долго в келье модной // Как очарована
стоит. // Но поздно. Ветер встал холодный. // Темно в долине. Роща спит // Над отуманенной рекою; // Луна сокрылась
за горою, // И пилигримке молодой // Пора, давно пора домой. // И Таня, скрыв свое волненье, // Не без того, чтоб не вздохнуть, // Пускается в обратный путь. // Но прежде просит позволенья // Пустынный замок навещать, // Чтоб книжки здесь одной читать.
Он был недоволен поведением Собакевича. Все-таки, как бы то ни было, человек знакомый, и у губернатора, и у полицеймейстера видались, а поступил как бы совершенно чужой,
за дрянь взял деньги! Когда бричка выехала со двора, он оглянулся назад и увидел, что Собакевич все еще
стоял на крыльце и, как казалось, приглядывался, желая знать, куда гость поедет.