Неточные совпадения
Я переставал чувствовать
себя отдельно от этого моря жизни, и это было так сильно, что, когда меня хватились и брат матери вернулся
за мной, то я стоял на том же месте и не откликался…
Он признавал
себя ответственным лишь
за свою личную деятельность.
А так как он был человек с фантазиями и верил в чудодейственные универсальные средства, то нам пришлось испытать на
себе благодетельное действие аппретур на руках, фонтанелей
за ушами, рыбьего жира с хлебом и солью, кровоочистительного сиропа Маттеи, пилюль Мориссона и даже накалывателя некоего Боншайта, который должен был тысячью мелких уколов усиливать кровообращение.
На этот раз она очень холодно отвечала на мои ласки. В глазах ее не было прежней взаимности, и, улучив удобную минутку, она попыталась ускользнуть. Меня охватил гнев. Ее поведение казалось мне верхом неблагодарности, и, кроме того, мне страстно хотелось вернуть наши прежние дружеские отношения. Вдруг в уме мелькнула дикая мысль, что она любила меня, пока ей было больно, а мне ее жалко… Я схватил ее
за хвост и перекинул
себе через плечо.
Отец ее в старые годы «чумаковал», то есть ходил с обозами в Крым
за рыбой и солью, а так как мать ее умерла рано, то отец брал ее с
собою…
Мы свято исполняли этот договор, и в критический момент, когда пан Уляницкий, взяв
себя за кончик носа и выпятив языком щеку, осторожно обходил бритвой усы или подбривал бородку около горла, мы старались даже затаить дыхание, пока он не вытирал в последний раз бритву и не убирал прибора.
Однажды, когда он весь погрузился в процесс бритья и, взяв
себя за кончик носа, выпятил языком подбриваемую щеку, старший брат отодвинул через форточку задвижку окна, осторожно спустился в комнату и открыл выходную дверь. Обеспечив
себе таким образом отступление, он стал исполнять среди комнаты какой-то дикий танец: прыгал, кривлялся, вскидывал ноги выше головы и кричал диким голосом: «Гол, шлеп, тана — на»…
На его лице не дрогнул ни один мускул, он так же тщательно держал
себя за кончик носа, подбривая усы, и так же выпячивал языком щеки.
Просто, реально и тепло автор рассказывал, как Фомка из Сандомира пробивал
себе трудную дорогу в жизни, как он нанялся в услужение к учителю в монастырской школе, как потом получил позволение учиться с другими учениками, продолжая чистить сапоги и убирать комнату учителя, как сначала над ним смеялись гордые паничи и как он шаг
за шагом обгонял их и первым кончил школу.
В пансионе Окрашевской учились одни дети, и я чувствовал
себя там ребенком. Меня привозили туда по утрам, и по окончании урока я сидел и ждал, пока
за мной заедет кучер или зайдет горничная. У Рыхлинскогс учились не только маленькие мальчики, но и великовозрастные молодые люди, умевшие уже иной раз закрутить порядочные усики. Часть из них училась в самом пансионе, другие ходили в гимназию. Таким образом я с гордостью сознавал, что впервые становлюсь членом некоторой корпорации.
Педагогические приемы у пана Пашковского были особенные: он брал малыша
за талию, ставил его рядом с
собою и ласково клал на голову левую руку. Малыш сразу чувствовал, что к поверхности коротко остриженной головы прикоснулись пять заостренных, как иголки, ногтей, через которые, очевидно, математическая мудрость должна проникнуть в голову.
Вопрос
за вопросом, возражение
за возражением неслись со скамей к кафедре. Протоиерей исчерпал все тексты и, чувствуя, что они не останавливают потока возражений, прибег к последнему аргументу. Он сделал суровое лицо, подвинул к
себе журнал, давая понять, что считает беседу конченной, и сказал...
Обвал захватил с
собой несколько больше того, чего коснулась данная волна: сомнение было вызвано вопросом о вечной казни только
за иноверие… Теперь отпадала вера в самую вечную казнь…
Себя автор называл не иначе, как «сиротой — дворянином», противника — «именующимся капитаном» (мой дядя был штабс — капитаном в отставке), имение его называлось почему-то «незаконно приобретенным», а рабочие — «безбожными»… «И как будучи те возы на дороге, пролегающей мимо незаконно приобретенного им, самозванцем Курцевичем, двора, то оный самозванный капитан со своей безбожною и законопротивною бандою, выскочив из засады с великим шумом, криком и тумультом, яко настоящий тать, разбойник и публичный грабитель, похватав
за оброти собственных его сироты — дворянина Банькевича лошадей, а волов
за ярма, — сопроводили оных в его, Курцевича, клуню и с великим поспехом покидали в скирды.
И бедному Банькевичу опять досталось вдоль спины
за то, что он не настоящий панский конь, Антось не настоящий кучер и везет не настоящих паничей. В наших взаимных отношениях пробегало облако: мы чувствовали, что в сущности Антось презирает нас… правда, вместе с
собою…
За двадцать минут до конца урока он придвигал к
себе учебник и, раскрыв его, начинал объяснение неизменной фразой...
Он приглашал нас к
себе, угощал чаем
за своим холостым столом и всегда держал
себя просто, дружески и весело.
До сих пор в душе моей, как аромат цветка, сохранилось особое ощущение, которое я уносил с
собой из квартиры Авдиева, ощущение любви, уважения, молодой радости раскрывающегося ума и благодарности
за эту радость…
Помощник исправника, представлявший из
себя,
за окончательной дряхлостью исправника Гоца, высшую фактическую полицейскую власть в городе, пригласил брата «для некоторого секретного разговора».
Кажется,
за это время я сильно глупел и во всяком случае терял непосредственность, воображая
себя не тем, чем я был в действительности.
Я незаметно для
себя и для нее взял ее
за руку, как товарища, и говорил о том, что нее мы были неправы и тогда, когда злорадно следили
за смешными неудачами нашего волчонка, и тогда, когда хохотали над его выходкой, вызванной, быть может, застенчивостью и желанием избавиться от бесполезных мучений…
И я скоро сказал
себе, что он мне самому решительно нравится и что в нем есть, как свое, прирожденное, настоящее, — то самое,
за чем я гнался напрасно, как напрасно воображал
себя польским рыцарем или героем гайдамацких набегов…
Я тоже шел
за гробом и чувствовал
себя глубоко несчастным.
Неточные совпадения
Хлестаков (защищая рукою кушанье).Ну, ну, ну… оставь, дурак! Ты привык там обращаться с другими: я, брат, не такого рода! со мной не советую… (Ест.)Боже мой, какой суп! (Продолжает есть.)Я думаю, еще ни один человек в мире не едал такого супу: какие-то перья плавают вместо масла. (Режет курицу.)Ай, ай, ай, какая курица! Дай жаркое! Там супу немного осталось, Осип, возьми
себе. (Режет жаркое.)Что это
за жаркое? Это не жаркое.
Анна Андреевна. Ну что ты? к чему? зачем? Что
за ветреность такая! Вдруг вбежала, как угорелая кошка. Ну что ты нашла такого удивительного? Ну что тебе вздумалось? Право, как дитя какое-нибудь трехлетнее. Не похоже, не похоже, совершенно не похоже на то, чтобы ей было восемнадцать лет. Я не знаю, когда ты будешь благоразумнее, когда ты будешь вести
себя, как прилично благовоспитанной девице; когда ты будешь знать, что такое хорошие правила и солидность в поступках.
— дворянин учится наукам: его хоть и секут в школе, да
за дело, чтоб он знал полезное. А ты что? — начинаешь плутнями, тебя хозяин бьет
за то, что не умеешь обманывать. Еще мальчишка, «Отче наша» не знаешь, а уж обмериваешь; а как разопрет тебе брюхо да набьешь
себе карман, так и заважничал! Фу-ты, какая невидаль! Оттого, что ты шестнадцать самоваров выдуешь в день, так оттого и важничаешь? Да я плевать на твою голову и на твою важность!
Лука Лукич (хватаясь
за карманы, про
себя).Вот те штука, если нет! Есть, есть! (Вынимает и подает, дрожа, ассигнации.)
Правдин. Надобно действительно, чтоб всякое состояние людей имело приличное
себе воспитание; тогда можно быть уверену… Что
за шум?