Неточные совпадения
Пока мать плескалась в воде с непонятным для меня наслаждением, я сидел
на скамье, надувшись,
глядел на лукавую зыбь, продолжавшую играть так же заманчиво осколками неба и купальни, и сердился…
Дорожка в нескольких саженях впереди круто опускалась книзу, и я
глядел, как
на этом изломе исчезали сначала ноги, потом туловища, потом головы нашей компании.
Вообще он относился к среде с большим благодушием, ограждая от неправды только небольшой круг,
на который имел непосредственное влияние. Помню несколько случаев, когда он приходил из суда домой глубоко огорченный. Однажды, когда мать, с тревожным участием
глядя в его расстроенное лицо, подала ему тарелку супу, — он попробовал есть, съел две — три ложки и отодвинул тарелку.
Жена призвала докторов.
На нашем дворе стали появляться то доктор — гомеопат Червинский с своей змеей, то необыкновенно толстый Войцеховский… Старый «коморник»
глядел очень сомнительно
на все эти хлопоты и уверенно твердил, что скоро умрет.
Кошка благодарно мурлыкала, лизала мне лицо,
глядела в глаза и, казалось, совершенно сознательно отвечала взаимностью
на мое расположение и жалость.
Иной раз я так и засыпал от напряжения, сидя где-нибудь в углу
на сундуке и
глядя в темную комнату.
Вечера стояли теплые, и когда после чаю я вышел
на двор, то отовсюду
на меня
глядели освещенные и раскрытые настежь окна.
О дальнейшем не думалось; все мысли устремились к одному, взлететь над городом, видеть внизу огоньки в домах, где люди сидят за чайными столами и ведут обычные разговоры, не имея понятия о том, что я ношусь над ними в озаренной таинственной синеве и
гляжу оттуда
на их жалкие крыши.
Тогда я подумал, что
глядеть не надо: таинственное явление совершится проще, — крылья будут лежать
на том месте, где я молился. Поэтому я решил ходить по двору и опять прочитать десять «Отче наш» и десять «Богородиц». Так как главное было сделано, то молитвы я теперь опять читал механически, отсчитывая одну за другой и загибая пальцы. При этом я сбился в счете и прибавил
на всякий случай еще по две молитвы… Но крыльев
на условленном месте не было…
Но хитрость была слишком прозрачна, и мы оставались
на месте,
глядя весьма равнодушно
на его лукавые подходы…
В тот год у нас служил кучер Петро, человек уже старый, ходивший в бараньем кожухе лето и зиму. Лицо у него было морщинистое, а тонкие губы под небольшими усами сохраняли выражение какой-то необъяснимой горечи. Он был необыкновенно молчалив, никогда не принимал участия в толках в пересудах дворни и не выпускал изо рта глиняной «люльки», в которой помешивал иногда горящий табак прямо заскорузлым мизинцем. Мне кажется, что именно он первый сказал,
глядя на сломанную «фигуру...
Мы взбирались
на высокие столбы забора
на углу переулка и
глядели вперед, в перспективу шоссе.
Он остановился, как будто злоба мешала ему говорить. В комнате стало жутко и тихо. Потом он повернулся к дверям, но в это время от кресла отца раздался сухой стук палки о крашеный пол. Дешерт оглянулся; я тоже невольно посмотрел
на отца. Лицо его было как будто спокойно, но я знал этот блеск его больших выразительных глаз. Он сделал было усилие, чтобы подняться, потом опустился в кресло и,
глядя прямо в лицо Дешерту, сказал по — польски, видимо сдерживая порыв вспыльчивости...
В связи с описанной сценой мне вспоминается вечер, когда я сидел
на нашем крыльце,
глядел на небо и «думал без слов» обо всем происходящем… Мыслей словами, обобщений, ясных выводов не было… «Щось буде» развертывалось в душе вереницей образов… Разбитая «фигура»… мужики Коляновской, мужики Дешерта… его бессильное бешенство… спокойная уверенность отца. Все это в конце концов по странной логике образов слилось в одно сильное ощущение, до того определенное и ясное, что и до сих пор еще оно стоит в моей памяти.
В это время мы переехали уже из центра города
на окраину, и дом наш окнами
глядел на пустырь, по которому бегали стаями полуодичавшие собаки…
Они были так близко, что,
глядя из своего овражка, я видел их неясные силуэты
на мглистом небе.
Несмотря
на сутулость и оспенное лицо, в нем было какое-то особое прирожденное изящество, а маленькие, немного печальные, но очень живые черные глаза
глядели из-под рябоватых век необыкновенно привлекательным и добрым взглядом.
Крыштанович подошел к мысу, образованному извилиной речки, и мы растянулись
на прохладной зеленой траве; мы долго лежали, отдыхая,
глядя на небо и прислушиваясь к гудению протекавшей вверху дорожной жизни.
Когда мы поравнялись с ней, из окон второго этажа
на нас
глядели зеленовато — бледные, угрюмые лица арестантов, державшихся руками за железные решетки…
Здесь, очевидно, коренилось то философское отношение, с каким отец
глядел на мелкое взяточничество подчиненных: без «благодарности» обывателей они должны бы буквально умирать с голоду.
Видишь: засветилось,
глядит!» — то казалось, что под этими его жестами
на самой бумаге начинают роиться живые формы, которые стоит только схватить…
Через несколько секунд дело объяснилось: зоркие глаза начальника края успели из-за фартука усмотреть, что ученики, стоявшие в палисаднике, не сняли шапок. Они, конечно, сейчас же исправили свою оплошность, и только один, брат хозяйки, — малыш, кажется, из второго класса, —
глядел, выпучив глаза и разинув рот,
на странного генерала, неизвестно зачем трусившего грузным аллюром через улицу… Безак вбежал в палисадник, схватил гимназиста за ухо и передал подбежавшим полицейским...
Наружность у Антония (так звали ябедника) была необыкновенно сладостная. Круглая фигура, большой живот, маленькая лысая голова, сизый нос и добродушные глаза, светившиеся любовью к ближним. Когда он сидел в кресле, сложив пухлые руки
на животе, вращая большими пальцами, и с тихой улыбкой
глядел на собеседника, — его можно было бы принять за олицетворение спокойной совести. В действительности это был опасный хищник.
Эпизод этот залег в моей памяти каким-то странным противоречием, и порой,
глядя, как капитан развивает перед Каролем какой-нибудь новый план, а тот слушает внимательно и спокойно, — я спрашивал себя: помнит ли Кароль, или забыл? И если помнит, то винит ли капитана? Или себя? Или никого не винит, а просто носит в душе беспредметную горечь и злобу? Ничего нельзя было сказать,
глядя на суховатое морщинистое лицо, с колючей искоркой в глазах и с тонкими губами, сжатыми, точно от ощущения уксуса и желчи…
За ужином ел невероятно много, а затем садился поуютнее в кресле и, сложив
на животе красные руки,
глядел на танцующую или играющую молодежь благодушными глазками, пока не засыпал.
Некоторые из старших были даже почтительно влюблены, и из ученической квартиры, заглядывавшей вторым этажом из-за ограды в гимназический двор, порой
глядели на лабораторию в бинокли.
Он
на мгновение остановился, спокойно
глядя, как мы, застигнутые врасплох, быстро рассаживались по местам, потом прошел к кафедре, кивнув нам
на ходу головой.
С ощущением бессилия и душевной безвкусицы я клал карандаши и альбом
на скамейку лодки и подолгу сидел без движения,
глядя, как вокруг, шевеля застоявшуюся сверкающую воду, бегали долгоногие водяные комары с светлыми чашечками
на концах лапок, как в тине тихо и томно проплывали разомлевшие лягушки или раки вспахивали хвостами мутное дно.
Я живо помню, как в этот вечер в замирающих тонах глубокого голоса Авдиева, когда я закрывал глаза или
глядел на смутную гладь камышей, мне виделась степь, залитая мечтательным сиянием, колышущаяся буйной травой, изрезанная молчаливыми ярами.
Из-за кафедры
на меня
глядело добродушное лицо, с несколько деревянным выражением и припухшими веками. «Вечный труженик, а мастер никогда!» — быстро, точно кем-то подсказанный, промелькнул у меня в голове отзыв Петра Великого о Тредьяковском.
В то время, когда в городе старались угадать автора, — автор сидел за столом, покачивался
на стуле е опасностью опрокинуться,
глядел в потолок и придумывал новые темы.
Этот рассказ мы слышали много раз, и каждый раз он казался нам очень смешным. Теперь, еще не досказав до конца, капитан почувствовал, что не попадает в настроение. Закончил он уже, видимо, не в ударе. Все молчали. Сын, весь покраснев и виновато
глядя на студента, сказал...
Однажды засиделись поздно. Снаружи в открытые окна
глядела темная мглистая ночь, в которой шелестела листва, и чувствовалось
на небе бесформенное движение облаков. В комнате тревожно и часто звонит невидимый сверчок.
Потом остановился и стал
глядеть на темную речку.
Я вернулся
на прежнее место,
глядел на воду, искал глазами лебедей, но и они уже затерялись где-то в тени, как мои мысли…
Счастье в эту минуту представлялось мне в виде возможности стоять здесь же,
на этом холме, с свободным настроением,
глядеть на чудную красоту мира, ловить то странное выражение, которое мелькает, как дразнящая тайна природы, в тихом движении ее света и теней.
Я дал себе слово, как только выдержу экзамен, тотчас же придти опять сюда, стать
на этом самом месте,
глядеть на этот пейзаж и уловить, наконец, его выражение… А затем… глубоко заснуть под деревом, которое шумело рядом своей темнозеленой листвой.
И вдруг я проснулся. Начинало светать. Это было ранней весной, снег еще не весь стаял, погода стояла пасмурная, слякотная, похожая более
на осень. В окна тускло, почти враждебно
глядели мутные сумерки; освоившись с ними, я разглядел постель Бродского.
На ней никого не было. Не было также и чемодана, который мы вчера укладывали с ним вместе. А в груди у меня стояло что-то теплое от недавнего счастливого сна. И контраст этого сна сразу подчеркнул для меня все значение моей потери.
На темную улицу
глядели окна, задернутые занавесками.