Неточные совпадения
«
На костях человеческих стоит старое замчи́ще», передавали старожилы, и мое детское испуганное воображение рисовало под землей тысячи турецких скелетов, поддерживающих костлявыми
руками остров с его высокими пирамидальными тополями и старым зáмком.
В западной стороне,
на горе, среди истлевших крестов и провалившихся могил, стояла давно заброшенная униатская часовня. Это была родная дочь расстилавшегося в долине собственно обывательского города. Некогда в ней собирались, по звону колокола, горожане в чистых, хотя и не роскошных кунтушах, с палками в
руках вместо сабель, которыми гремела мелкая шляхта, тоже являвшаяся
на зов звонкого униатского колокола из окрестных деревень и хуторов.
Горячее солнце, выкатываясь
на небо, жгло пыльные улицы, загоняя под навесы юрких детей Израиля, торговавших в городских лавках; «факторы» лениво валялись
на солнцепеке, зорко выглядывая проезжающих; скрип чиновничьих перьев слышался в открытые окна присутственных мест; по утрам городские дамы сновали с корзинами по базару, а под вечер важно выступали под
руку со своими благоверными, подымая уличную пыль пышными шлейфами.
Так как при этом он всегда умел придать спектаклю интерес современности, намекая
на какое-нибудь всем известное дело, и так как, кроме того, он был большой знаток судебной процедуры, то немудрено, что в самом скором времени из дома секретаря выбегала кухарка, что-то совала Туркевичу в
руку и быстро скрывалась, отбиваясь от любезностей генеральской свиты.
На съезжей имел постоянное местожительство бутарь Микита, замечательно набивший
руку именно в обращении с Туркевичем.
Кроме этих выделявшихся из ряда личностей, около часовни ютилась еще темная масса жалких оборванцев, появление которых
на базаре производило всегда большую тревогу среди торговок, спешивших прикрыть свое добро
руками, подобно тому, как наседки прикрывают цыплят, когда в небе покажется коршун.
О, да, я помнил ее… Но
на вопрос высокого, угрюмого человека, в котором я желал, но не мог почувствовать родную душу, я съеживался еще более и тихо выдергивал из его
руки свою ручонку.
Один раз, когда, сжав
руками голову, он присел
на скамейку и зарыдал, я не вытерпел и выбежал из кустов
на дорожку, повинуясь неопределенному побуждению, толкавшему меня к этому человеку.
Я храбро взобрался
на нее; потом он выпрямился, и я стал ногами
на его плечи. В таком положении я без труда достал
рукой раму и, убедясь в ее крепости, поднялся к окну и сел
на него.
Темный предмет нашего спора, шапка или ведро, оказавшийся в конце концов горшком, мелькнул в воздухе и
на глазах моих скрылся под престолом. Я успел только разглядеть очертания небольшой, как будто детской
руки.
Я несколько отодвинулся от стены и, согласно рыцарским правилам нашего базара, тоже положил
руки в карманы. Это было признаком, что я не боюсь противника и даже отчасти намекаю
на мое к нему презрение.
Густые сумерки залегли над Княжьим-Веном, когда я приблизился к забору своего сада. Над зáмком зарисовался тонкий серп луны, загорелись звезды. Я хотел уже подняться
на забор, как кто-то схватил меня за
руку.
Несмотря
на свои четыре года, она ходила еще плохо, неуверенно ступая кривыми ножками и шатаясь, как былинка:
руки ее были тонки и прозрачны; головка покачивалась
на тонкой шее, как головка полевого колокольчика; глаза смотрели порой так не по-детски грустно, и улыбка так напоминала мне мою мать в последние дни, когда она, бывало, сидела против открытого окна и ветер шевелил ее белокурые волосы, что мне становилось самому грустно, и слезы подступали к глазам.
Она сидела в том же положении, в каком усадил ее Валек, и все так же перебирала цветы; движения ее тонких
рук были медленны; глаза выделялись глубокою синевой
на бледном лице; длинные ресницы были опущены.
Прошло еще несколько дней. Члены «дурного общества» перестали являться в город, и я напрасно шатался, скучая, по улицам, ожидая их появления, чтобы бежать
на гору. Один только «профессор» прошел раза два своею сонною походкой, но ни Туркевича, ни Тыбурция не было видно. Я совсем соскучился, так как не видеть Валека и Марусю стало уже для меня большим лишением. Но вот, когда я однажды шел с опущенною головою по пыльной улице, Валек вдруг положил мне
на плечо
руку.
Пока я рассматривал гробницу, удивляясь странному назначению окна,
на гору вбежал запыхавшийся и усталый Валек. В
руках у него была большая еврейская булка, за пазухой что-то оттопырилось, по лицу стекали капли пота.
Он сказал это обыкновенным тоном, лежа врастяжку с заложенными под голову
руками. Я приподнялся
на локте и посмотрел
на него.
Я не знал еще, что такое голод, но при последних словах девочки у меня что-то повернулось в груди, и я посмотрел
на своих друзей, точно увидал их впервые. Валек по-прежнему лежал
на траве и задумчиво следил за парившим в небе ястребом. Теперь он не казался уже мне таким авторитетным, а при взгляде
на Марусю, державшую обеими
руками кусок булки, у меня заныло сердце.
Мне завязали глаза; Маруся звенела слабыми переливами своего жалкого смеха и шлепала по каменному полу непроворными ножонками, а я делал вид, что не могу поймать ее, как вдруг наткнулся
на чью-то мокрую фигуру и в ту же минуту почувствовал, что кто-то схватил меня за ногу. Сильная
рука приподняла меня с полу, и я повис в воздухе вниз головой. Повязка с глаз моих спала.
Тыбурций быстрым движением повернул меня и поставил
на ноги; при этом я чуть не упал, так как у меня закружилась голова, но он поддержал меня
рукой и затем, сев
на деревянный обрубок, поставил меня между колен.
Он внимательно посмотрел
на меня, хотел что-то сказать, но потом взгляд его опять затуманился, и, махнув
рукой, он зашагал по аллее. Мне кажется, что я и тогда понимал смысл этого жеста...
В середине, в освещенном месте, стоял верстак,
на котором по временам пан Тыбурций или кто-либо из темных личностей работали столярные поделки; был среди «дурного общества» и сапожник, и корзинщик, но, кроме Тыбурция, все остальные ремесленники были или дилетанты, или же какие-нибудь заморыши, или люди, у которых, как я замечал, слишком сильно тряслись
руки, чтобы работа могла идти успешно.
Мы с Марусей, крепко прижавшись друг к другу, смотрели
на эту сцену из дальнего угла; но Валек совершенно свободно шнырял между большими, поддерживая то
руку, то ногу, то голову Лавровского.
Однажды, когда я, по обыкновению, утром проходил по аллеям сада, я увидел в одной из них отца, а рядом старого Януша из зáмка. Старик подобострастно кланялся и что-то говорил, а отец стоял с угрюмым видом, и
на лбу его резко обозначалась складка нетерпеливого гнева. Наконец он протянул
руку, как бы отстраняя Януша с своей дороги, и сказал...
У него есть глаза и сердце только до тех пор, пока закон спит себе
на полках; когда же этот господин сойдет оттуда и скажет твоему отцу: «А ну-ка, судья, не взяться ли нам за Тыбурция Драба или как там его зовут?» — с этого момента судья тотчас запирает свое сердце
на ключ, и тогда у судьи такие твердые лапы, что скорее мир повернется в другую сторону, чем пан Тыбурций вывернется из его
рук…
Как только я вынул куклу из
рук лежащей в забытьи девочки, она открыла глаза, посмотрела перед собой мутным взглядом, как будто не видя меня, не сознавая, что с ней происходит, и вдруг заплакала тихо-тихо, но вместе с тем так жалобно, и в исхудалом лице, под покровом бреда, мелькнуло выражение такого глубокого горя, что я тотчас же с испугом положил куклу
на прежнее место.
Он быстро подошел ко мне и положил мне
на плечо тяжелую
руку. Я с усилием поднял голову и взглянул вверх. Лицо отца было бледно. Складка боли, которая со смерти матери залегла у него между бровями, не разгладилась и теперь, но глаза горели гневом. Я весь съежился. Из этих глаз, глаз отца, глянуло
на меня, как мне показалось, безумие или… ненависть.
Он повторил это слово сдавленным голосом, точно оно вырвалось у него с болью и усилием. Я чувствовал, как дрожала его
рука, и, казалось, слышал даже клокотавшее в груди его бешенство. И я все ниже опускал голову, и слезы одна за другой капали из моих глаз
на пол, но я все повторял едва слышно...
«Тыбурций пришел!» — промелькнуло у меня в голове, но этот приход не произвел
на меня никакого впечатления. Я весь превратился в ожидание, и, даже чувствуя, как дрогнула
рука отца, лежавшая
на моем плече, я не представлял себе, чтобы появление Тыбурция или какое бы то ни было другое внешнее обстоятельство могло стать между мною и отцом, могло отклонить то, что я считал неизбежным и чего ждал с приливом задорного ответного гнева.
Я все еще стоял
на том же месте, как дверь кабинета отворилась, и оба собеседника вошли. Я опять почувствовал
на своей голове чью-то
руку и вздрогнул. То была
рука отца, нежно гладившая мои волосы.
Я с живостью схватил его
руку и стал ее целовать. Я знал, что теперь никогда уже он не будет смотреть
на меня теми страшными глазами, какими смотрел за несколько минут перед тем, и долго сдерживаемая любовь хлынула целым потоком в мое сердце.
Неточные совпадения
В сей утомительной прогулке // Проходит час-другой, и вот // У Харитонья в переулке // Возок пред домом у ворот // Остановился. К старой тетке, // Четвертый год больной в чахотке, // Они приехали теперь. // Им настежь отворяет дверь, // В очках, в изорванном кафтане, // С чулком в
руке, седой калмык. // Встречает их в гостиной крик // Княжны, простертой
на диване. // Старушки с плачем обнялись, // И восклицанья полились.
Смеркалось;
на столе, блистая, // Шипел вечерний самовар, // Китайский чайник нагревая; // Под ним клубился легкий пар. // Разлитый Ольгиной
рукою, // По чашкам темною струею // Уже душистый чай бежал, // И сливки мальчик подавал; // Татьяна пред окном стояла, //
На стекла хладные дыша, // Задумавшись, моя душа, // Прелестным пальчиком писала //
На отуманенном стекле // Заветный вензель О да Е.
Решась кокетку ненавидеть, // Кипящий Ленский не хотел // Пред поединком Ольгу видеть, //
На солнце,
на часы смотрел, // Махнул
рукою напоследок — // И очутился у соседок. // Он думал Оленьку смутить, // Своим приездом поразить; // Не тут-то было: как и прежде, //
На встречу бедного певца // Прыгнула Оленька с крыльца, // Подобна ветреной надежде, // Резва, беспечна, весела, // Ну точно та же, как была.
В тоске сердечных угрызений, //
Рукою стиснув пистолет, // Глядит
на Ленского Евгений. // «Ну, что ж? убит», — решил сосед. // Убит!.. Сим страшным восклицаньем // Сражен, Онегин с содроганьем // Отходит и людей зовет. // Зарецкий бережно кладет //
На сани труп оледенелый; // Домой везет он страшный клад. // Почуя мертвого, храпят // И бьются кони, пеной белой // Стальные мочат удила, // И полетели как стрела.
Я знаю: дам хотят заставить // Читать по-русски. Право, страх! // Могу ли их себе представить // С «Благонамеренным» в
руках! // Я шлюсь
на вас, мои поэты; // Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, // Не все ли, русским языком // Владея слабо и с трудом, // Его так мило искажали, // И в их устах язык чужой // Не обратился ли в родной?