Неточные совпадения
Равные ей по происхождению женихи,
в погоне за деньгами купеческих дочек за границей, малодушно рассеялись по свету, оставив родовые зáмки или продав их на слом евреям, а
в городишке, расстилавшемся у подножия ее дворца, не было юноши, который бы осмелился поднять
глаза на красавицу-графиню.
У него
глаза потухли, и
в них не сверкали отблески вечернего солнца; у нее кое-где провалилась крыша, стены осыпались, и, вместо гулкого, с высоким тоном, медного колокола, совы заводили
в ней по ночам свои зловещие песни.
С этого памятного вечера и Януш, и старый зáмок, от которого прежде веяло на меня каким-то смутным величием, потеряли
в моих
глазах всю свою привлекательность.
Они лились, точно журчание мутного ручейка, и при этом тусклые
глаза глядели на слушателя, как бы стараясь вложить
в его душу неуловимый смысл длинной речи.
«Профессор» покачивал головой, вдумчиво вперив
в слушателя свои выцветшие
глаза, и начинал бормотать что-то до бесконечности грустное.
А бедняга-«профессор» только озирался с глубокою тоской, и невыразимая мука слышалась
в его голосе, когда, обращая к мучителю свои тусклые
глаза, он говорил, судорожно царапая пальцами по груди...
Порой,
в минуты этих проблесков сознания, когда до слуха его долетало имя панны с белокурою косой,
в сердце его поднималось бурное бешенство;
глаза Лавровского загорались темным огнем на бледном лице, и он со всех ног кидался
в толпу, которая быстро разбегалась.
Короткие, слегка рыжеватые волосы торчали врозь; низкий лоб, несколько выдавшаяся вперед нижняя челюсть и сильная подвижность личных мускулов придавали всей физиономии что-то обезьянье; но
глаза, сверкавшие из-под нависших бровей, смотрели упорно и мрачно, и
в них светились вместе с лукавством острая проницательность, энергия и недюжинный ум.
В то время как на его лице сменялся целый калейдоскоп гримас, эти
глаза сохраняли постоянно одно выражение, отчего мне всегда бывало как-то безотчетно-жутко смотреть на гаерство этого странного человека.
И когда, ударяя себя
в грудь и сверкая
глазами, он обращался к ним со словами «Patres conscripti!» [«Отцы сенаторы!» (Ред.)] — они тоже хмурились и говорили друг другу...
О, да, я помнил ее!.. Когда она, вся покрытая цветами, молодая и прекрасная, лежала с печатью смерти на бледном лице, я, как зверек, забился
в угол и смотрел на нее горящими
глазами, перед которыми впервые открылся весь ужас загадки о жизни и смерти. А потом, когда ее унесли
в толпе незнакомых людей, не мои ли рыдания звучали сдавленным стоном
в сумраке первой ночи моего сиротства?
Всякий раз, когда я начинал играть с нею, по-своему шумно и резво, старая нянька, вечно сонная и вечно дравшая, с закрытыми
глазами, куриные перья для подушек, немедленно просыпалась, быстро схватывала мою Соню и уносила к себе, кидая на меня сердитые взгляды;
в таких случаях она всегда напоминала мне всклоченную наседку, себя я сравнивал с хищным коршуном, а Соню — с маленьким цыпленком.
Шатаясь по улицам, я всматривался детски-любопытными
глазами в незатейливую жизнь городка с его лачугами, вслушивался
в гул проволок на шоссе, вдали от городского шума, стараясь уловить, какие вести несутся по ним из далеких больших городов, или
в шелест колосьев, или
в шепот ветра на высоких гайдамацких могилах.
Когда старухи из зáмка лишили его
в моих
глазах уважения и привлекательности, когда все углы города стали мне известны до последних грязных закоулков, тогда я стал заглядываться на видневшуюся вдали, на униатской горе, часовню.
Мы вышли
в экскурсию после обеда и, подойдя к горе, стали подыматься по глинистым обвалам, взрытым лопатами жителей и весенними потоками. Обвалы обнажали склоны горы, и кое-где из глины виднелись высунувшиеся наружу белые, истлевшие кости.
В одном месте деревянный гроб выставлялся истлевшим углом,
в другом — скалил зубы человеческий череп, уставясь на нас черными впадинами
глаз.
Темный предмет нашего спора, шапка или ведро, оказавшийся
в конце концов горшком, мелькнул
в воздухе и на
глазах моих скрылся под престолом. Я успел только разглядеть очертания небольшой, как будто детской руки.
Первый голос показался мне совсем детским; второй мог принадлежать мальчику моего возраста. Мне показалось также, что
в щели старого престола сверкнула пара черных
глаз.
Это был мальчик лет девяти, больше меня, худощавый и тонкий, как тростинка. Одет он был
в грязной рубашонке, руки держал
в карманах узких и коротких штанишек. Темные курчавые волосы лохматились над черными задумчивыми
глазами.
Хотя незнакомец, явившийся на сцену столь неожиданным и странным образом, подходил ко мне с тем беспечно-задорным видом, с каким всегда на нашем базаре подходили друг к другу мальчишки, готовые вступить
в драку, но все же, увидев его, я сильно ободрился. Я ободрился еще более, когда из-под того же престола, или, вернее, из люка
в полу часовни, который он покрывал, сзади мальчика показалось еще грязное личико, обрамленное белокурыми волосами и сверкавшее на меня детски-любопытными голубыми
глазами.
Валек, вообще очень солидный и внушавший мне уважение своими манерами взрослого человека, принимал эти приношения просто и по большей части откладывал куда-нибудь, приберегая для сестры, но Маруся всякий раз всплескивала ручонками, и
глаза ее загорались огоньком восторга; бледное лицо девочки вспыхивало румянцем, она смеялась, и этот смех нашей маленькой приятельницы отдавался
в наших сердцах, вознаграждая за конфеты, которые мы жертвовали
в ее пользу.
Несмотря на свои четыре года, она ходила еще плохо, неуверенно ступая кривыми ножками и шатаясь, как былинка: руки ее были тонки и прозрачны; головка покачивалась на тонкой шее, как головка полевого колокольчика;
глаза смотрели порой так не по-детски грустно, и улыбка так напоминала мне мою мать
в последние дни, когда она, бывало, сидела против открытого окна и ветер шевелил ее белокурые волосы, что мне становилось самому грустно, и слезы подступали к
глазам.
Она сидела
в том же положении,
в каком усадил ее Валек, и все так же перебирала цветы; движения ее тонких рук были медленны;
глаза выделялись глубокою синевой на бледном лице; длинные ресницы были опущены.
Когда же она заметила меня,
в ее
глазах блеснула живая искорка.
Мне завязали
глаза; Маруся звенела слабыми переливами своего жалкого смеха и шлепала по каменному полу непроворными ножонками, а я делал вид, что не могу поймать ее, как вдруг наткнулся на чью-то мокрую фигуру и
в ту же минуту почувствовал, что кто-то схватил меня за ногу. Сильная рука приподняла меня с полу, и я повис
в воздухе вниз головой. Повязка с
глаз моих спала.
Я не понимал ничего, но все же впился
глазами в лицо странного человека;
глаза пана Тыбурция пристально смотрели
в мои, и
в них смутно мерцало что-то, как будто проникавшее
в мою душу.
Я всегда боялся отца, а теперь тем более. Теперь я носил
в себе целый мир смутных вопросов и ощущений. Мог ли он понять меня? Мог ли я
в чем-либо признаться ему, не изменяя своим друзьям? Я дрожал при мысли, что он узнает когда-либо о моем знакомстве с «дурным обществом», но изменить этому обществу, изменить Валеку и Марусе я был не
в состоянии. К тому же здесь было тоже нечто вроде «принципа»: если б я изменил им, нарушив данное слово, то не мог бы при встрече поднять на них
глаз от стыда.
Теперь, когда я окончательно сжился с «дурным обществом», грустная улыбка Маруси стала мне почти так же дорога, как улыбка сестры; но тут никто не ставил мне вечно на вид мою испорченность, тут не было ворчливой няньки, тут я был нужен, — я чувствовал, что каждый раз мое появление вызывает румянец оживления на щеках девочки. Валек обнимал меня, как брата, и даже Тыбурций по временам смотрел на нас троих какими-то странными
глазами,
в которых что-то мерцало, точно слеза.
На время небо опять прояснилось; с него сбежали последние тучи, и над просыхающей землей,
в последний раз перед наступлением зимы, засияли солнечные дни. Мы каждый день выносили Марусю наверх, и здесь она как будто оживала; девочка смотрела вокруг широко раскрытыми
глазами, на щеках ее загорался румянец; казалось, что ветер, обдававший ее своими свежими взмахами, возвращал ей частицы жизни, похищенные серыми камнями подземелья. Но это продолжалось так недолго…
Старик как-то заморгал и, держа шапку
в руках, опять забежал вперед и загородил отцу дорогу.
Глаза отца сверкнули гневом. Януш говорил тихо, и слов его мне не было слышно, зато отрывочные фразы отца доносились ясно, падая точно удары хлыста.
У него есть
глаза и сердце только до тех пор, пока закон спит себе на полках; когда же этот господин сойдет оттуда и скажет твоему отцу: «А ну-ка, судья, не взяться ли нам за Тыбурция Драба или как там его зовут?» — с этого момента судья тотчас запирает свое сердце на ключ, и тогда у судьи такие твердые лапы, что скорее мир повернется
в другую сторону, чем пан Тыбурций вывернется из его рук…
Ясные дни миновали, и Марусе опять стало хуже. На все наши ухищрения с целью занять ее она смотрела равнодушно своими большими потемневшими и неподвижными
глазами, и мы давно уже не слышали ее смеха. Я стал носить
в подземелье свои игрушки, но и они развлекали девочку только на короткое время. Тогда я решился обратиться к своей сестре Соне.
Прежде всего, когда я нес ее за пазухой, направляясь с нею на гору,
в дороге мне попался старый Януш, который долго провожал меня
глазами и качал головой.
Как только я вынул куклу из рук лежащей
в забытьи девочки, она открыла
глаза, посмотрела перед собой мутным взглядом, как будто не видя меня, не сознавая, что с ней происходит, и вдруг заплакала тихо-тихо, но вместе с тем так жалобно, и
в исхудалом лице, под покровом бреда, мелькнуло выражение такого глубокого горя, что я тотчас же с испугом положил куклу на прежнее место.
Наконец он повернулся. Я поднял на него
глаза и тотчас же их опустил
в землю. Лицо отца показалось мне страшным. Прошло около полминуты, и
в течение этого времени я чувствовал на себе тяжелый, неподвижный, подавляющий взгляд.
Он повторил это слово сдавленным голосом, точно оно вырвалось у него с болью и усилием. Я чувствовал, как дрожала его рука, и, казалось, слышал даже клокотавшее
в груди его бешенство. И я все ниже опускал голову, и слезы одна за другой капали из моих
глаз на пол, но я все повторял едва слышно...
Даже
в эту страшную минуту я любил этого человека, но вместе с тем инстинктивно чувствовал, что вот сейчас он бешеным насилием разобьет мою любовь вдребезги, что затем, пока я буду жить,
в его руках и после, навсегда, навсегда
в моем сердце вспыхнет та же пламенная ненависть, которая мелькнула для меня
в его мрачных
глазах.
Между тем Тыбурций быстро отпер входную дверь и, остановившись на пороге,
в одну секунду оглядел нас обоих своими острыми рысьими
глазами. Я до сих пор помню малейшую черту этой сцены. На мгновение
в зеленоватых
глазах,
в широком некрасивом лице уличного оратора мелькнула холодная и злорадная насмешка, но это было только на мгновение. Затем он покачал головой, и
в его голосе зазвучала скорее грусть, чем обычная ирония.
Я с живостью схватил его руку и стал ее целовать. Я знал, что теперь никогда уже он не будет смотреть на меня теми страшными
глазами, какими смотрел за несколько минут перед тем, и долго сдерживаемая любовь хлынула целым потоком
в мое сердце.
В подземелье,
в темном углу, на лавочке лежала Маруся. Слово «смерть» не имеет еще полного значения для детского слуха, и горькие слезы только теперь, при виде этого безжизненного тела, сдавили мне горло. Моя маленькая приятельница лежала серьезная и грустная, с печально вытянутым личиком. Закрытые
глаза слегка ввалились и еще резче оттенились синевой. Ротик немного раскрылся, с выражением детской печали. Маруся как будто отвечала этою гримаской на наши слезы.