Неточные совпадения
В письме
было написано, что Лозинский, слава богу, жив и здоров, работает на «фарме» и, если бог поможет ему
так же,
как помогал до сих пор, то надеется скоро и сам стать хозяином.
И он, Лозинский, подавал свой голос не хуже людей, и хоть, правду сказать, сделалось не
так,
как они хотели со своим хозяином, а все-таки ему понравилось и то, что человека,
как бы то ни
было, спросили.
Пока Лозинская читала письмо, люди глядели на нее и говорили между собой, что вот и в
такой пустой бумажке
какая может
быть великая сила, что человека повезут на край света и нигде уже не спросят плату. Ну, разумеется, все понимали при этом, что
такая бумажка должна
была стоить Осипу Лозинскому немало денег. А это, конечно, значит, что Лозинский ушел в свет не напрасно и что в свете можно-таки разыскать свою долю…
Так и поехали втроем в дальнюю дорогу… Не стоит описывать,
как они переехали через границу и проехали через немецкую землю; все это не
так уж трудно. К тому же, в Пруссии немало встречалось и своих людей, которые могли указать,
как и что надо делать дорогой. Довольно
будет сказать, что приехали они в Гамбург и, взявши свои пожитки, отправились, не долго думая, к реке, на пристань, чтобы там узнать, когда следует ехать дальше.
— Да! говори ты ему, когда он не понимает, — с досадой перебил Дыма. — Вот если бы ты его в свое время двинул в ухо,
как я тебе говорил, то, может,
так или иначе, мы бы теперь
были на пароходе. А уж оттуда все равно в воду бы не бросили! Тем более, у нас сестра с билетом!
Так и вышло. Поговоривши с немцем, кабатчик принес четыре кружки с пивом (четвертую для себя) и стал разговаривать. Обругал лозищан дураками и объяснил, что они сами виноваты. — «Надо
было зайти за угол, где над дверью написано: «Billetenkasse». Billeten — это и дураку понятно, что значит билет, a Kasse
так касса и
есть. А вы лезете,
как стадо в городьбу, не умея отворить калитки».
— Побойся ты бога! Ведь женщину нельзя заставлять ждать целую неделю. Ведь она там изойдет слезами. — Матвею представлялось, что в Америке, на пристани, вот
так же,
как в селе у перевоза, сестра
будет сидеть на берегу с узелочком, смотреть на море и плакать…
Матвей Дышло говорил всегда мало, но часто думал про себя
такое, что никак не мог бы рассказать словами. И никогда еще в его голове не
было столько мыслей, смутных и неясных,
как эти облака и эти волны, — и
таких же глубоких и непонятных,
как это море. Мысли эти рождались и падали в его голове, и он не мог бы, да и не старался их вспомнить, но чувствовал ясно, что от этих мыслей что-то колышется и волнуется в самой глубине его души, и он не мог бы сказать, что это
такое…
Такой туман, что нос парохода упирался будто в белую стену и едва
было видно,
как колышется во мгле притихшее море.
— Ну, пожалуйста, не надо этого делать, — взмолился Берко, к имени которого теперь все приходилось прибавлять слово «мистер». — Мы уже скоро дойдем, уже совсем близко. А это они потому, что…
как бы вам сказать… Им неприятно видеть
таких очень лохматых,
таких шорстких,
таких небритых людей,
как ваши милости. У меня
есть тут поблизости цирюльник… Ну, он вас приведет в порядок за самую дешевую цену. Самый дешевый цирюльник в Нью-Йорке.
Дыма не совсем понимал,
как можно продать свой голос, хотя бы и настоящий, и кому он нужен, но,
так как ему
было обидно, что раз он уже попал пальцем в небо, — то он сделал вид, будто все понял, и сказал уже громко...
Ищи его теперь, этого счастья, в этом пекле, где люди летят куда-то,
как бешеные, по земле и под землей и даже, — прости им, господи, — по воздуху… где все кажется не
таким,
как наше, где не различишь человека,
какого он может
быть звания, где не схватишь ни слова в человеческой речи, где за крещеным человеком бегают мальчишки
так,
как в нашей стороне бегали бы разве за турком…
Господь сказал: если
так будет дальше, то из-за субботы всех моих людей перережут,
как стадо, и некому
будет праздновать самую субботу… пусть уж лучше берут меч в субботу, чтобы у меня остались мои люди.
— Ну, — ответил Борк, вздохнув, — мы, старики, все-таки держимся, а молодежь… А! что тут толковать! Вот и моя дочь пришла ко мне и говорит: «
Как хочешь, отец, незачем нам пропадать. Я пойду на фабрику в субботу. Пусть наша суббота
будет в воскресенье».
— Ну, он говорит
так: значит,
будет на свете много самых лучших вер, потому что ваши деды верили по-вашему…
Так? Ага! А наши деды — по-нашему. Ну, что же дальше? А дальше
будет вот что: лучшая вера
такая,
какую человек выберет по своей мысли… Вот
как они говорят, молодые люди…
В той самой деревне, которая померещилась им еще в Лозищах, из-за которой Лозищи показались им бедны и скучны, из-за которой они проехали моря и земли, которая виднелась им из-за дали океана, в туманных мечтах,
как земля обетованная,
как вторая родина, которая должна
быть такая же дорогая,
как и старая родина.
Все
такое же, только лучше. И, конечно,
такие же начальники в селе, и
такой же писарь, только и писарь больше боится бога и высшего начальства. Потому что и господа в этих местах должны
быть добрее и все только думают и смотрят, чтобы простому человеку жилось в деревне
как можно лучше…
Да, это и
был Дыма, но только опять
такой,
как будто он приснился во сне.
Ирландцы
были озадачены. Однако,
так как у них на все
есть свои правила, то вскоре Падди стал подходить к Матвею, приседая и вертя кулаками, точно мельницей.
Даже длинный американец, с сухим лицом и рыжей бородой в виде лопатки, человек в очень потертом клетчатом костюме, на высохшем и морщинистом лице которого никогда не видно
было даже подобия улыбки, теперь делал какие-то невероятные гримасы,
как будто хватил нечаянно уксусу, и из его горла вылетало что-то
такое,
как будто он сильно заикался.
На незнакомце
был такой же котелок на голове,
такая же тросточка в руках,
такая же походка,
как и у Джона, но лицо человека, повернувшегося к Матвею,
было совсем чужое, удивленное и незнакомое.
Матвей попробовал вернуться. Он еще не понимал хорошенько, что
такое с ним случилось, но сердце у него застучало в груди, а потом начало
как будто падать. Улица, на которой он стоял,
была точь-в-точь
такая,
как и та, где
был дом старой барыни. Только занавески в окнах
были опущены на правой стороне, а тени от домов тянулись на левой. Он прошел квартал, постоял у другого угла, оглянулся, вернулся опять и начал тихо удаляться, все оглядываясь, точно его тянуло к месту или на ногах у него
были пудовые гири.
Поздно вечером, заплаканная и грустная, Анна кончила работу своего первого дня на службе. Работы
было много,
так как более двух недель уже барыня обходилась без прислуги. Вдобавок, в этот день у барыни обыкновенно вечером играли в карты жильцы ее и гости. Засиделись далеко за полночь, и Анна, усталая и печальная, ждала в соседней комнате, чтобы
быть готовой на первый зов.
Само собою разумеется, что услуги
были охотно приняты,
так как времена наступали довольно бурные: участились стачки и митинги безработных («которыми, —
как писала одна благомыслящая газета, — эта цветущая страна обязана коварной агитации завистливых иностранцев»), и все это открывало новое поле природным талантам мистера Гопкинса и его склонности к физическим упражнениям более или менее рискованного свойства.
«Не видя, однако, законных причин для
какого бы то ни
было личного воздействия», —
так рассказывал впоследствии Гопкинс газетным интервьюерам, — он решил только подойти поближе для внимательного осмотра.
Но тогда их
было еще не
так много, и, на несчастье Матвея, ему не встретилось ни одного, когда он стоял среди толпы и кричал,
как человек, который тонет. Американцы останавливались, взглядывали с удивлением на странного человека и шли дальше… А когда опять к этому месту стал подходить полисмен, то Лозинский опять быстро пошел от него и скрылся на мосту…
«А! Подойду к первому, возьму косу из рук, взмахну раз-другой,
так тут уже и без языка поймут, с
каким человеком имеют дело… Да и народ, работающий около земли, должен
быть проще, а паспорта, наверное, не спросят в деревне. Только когда, наконец, кончится этот проклятый город?..»
Может
быть, это
был тоже человек без языка, какой-нибудь бедняга-итальянец, один из тех, что идут сюда целыми стадами из своей благословенной страны, бедные, темные,
как и наши, и с
такой же тоской о покинутой родине, о родной беде, под родным небом…
Но человек без языка шевельнулся на земле
так,
как недавно шевельнулся ему навстречу волк в своей клетке. Он подумал, что это тот, чей голос он слышал недавно,
такой резкий и враждебный. А если и не тот самый, то, может
быть, садовый сторож, который прогонит его отсюда…
Вообще все для нее в этом уголке
было так,
как на родине.
Все
было,
как на родине, в
такой степени, что девушке становилось до боли грустно: зачем же она ехала сюда, зачем мечтала, надеялась и ждала, зачем встретилась с этим высоким человеком, задумчивым и странным, который говорил: «Моя доля
будет и твоя доля, малютка».
Это
было для него очень кстати,
так как приятели-ирландцы разбрелись, Тамани-холл не нуждался более в его голосе, а работы все не находилось…
Матвей глядел на все это со смешанным чувством: чем-то родственным веяло на него от этого простора, где
как будто еще только закипала первая борьба человека с природой, и ему становилось грустно:
так же вот где-нибудь живут теперь Осип и Катерина, а он… что
будет с ним в неведомом месте после всего, что он наделал?
— Уэлл! Это, конечно, не
так определенно. Он имеет право,
как и всякий другой, сидеть на скамье и вздыхать хоть до утра. Посмотрите только, не станет ли он делать чего-нибудь похуже. Дэбльтоун полагается на вашу бдительность, сэр! Не пойдет ли незнакомец к реке, нет ли у него сообщников на барках, не ждет ли он случая, чтобы ограбить железнодорожный поезд,
как это
было недавно около Мадисона… Постойте еще, Джон.
Но это
было очень трудно,
так как незнакомец все сидел на месте, вздыхал, глядел на проходящих и порой отвечал на вопросы непонятными словами.
Но
так как все-таки он оказал ему услугу и притом
был барин, то Лозинский решил не подавать и виду, что узнал его, но в его поведении сквозило невольное почтение.
Он взошел на площадку и оглянулся вдоль улицы. Все здесь
было такое же,
как и два года назад.
Так же дома, точно близнецы, походили друг на друга,
так же солнце освещало на одной стороне опущенные занавески,
так же лежала на другой тень от домов…
Глаза его с волнением видели здесь следы прошлого. Вот за углом
как будто мелькнула чья-то фигура. Вот она появляется из-за угла, ступая
так тяжело, точно на ногах у нее пудовые гири, и человек идет, с тоской оглядывая незнакомые дома,
как две капли воды похожие друг на друга… «Все здесь
такое же, — думал про себя Лозинский, — только… нет уже того человека, который блуждал по этой улице два года назад, а
есть другой…»
— Гм… да… — задумчиво ответил изобретатель. — Надо признать, что в этом
есть доля неприятности. Конечно, со временем все это устроится несомненно… Но… действительно, трудно
будет придумать машину, которая бы делала это
так приятно и ловко,
как эта милая девушка…