Неточные совпадения
Так же вот жилось в родных Лозищах и некоему Осипу Лозинскому, то есть жилось, правду сказать, неважно. Земли было мало, аренда тяжелая, хозяйство беднело. Был он уже женат, но детей у него еще
не было, и
не раз он думал
о том,
что когда будут дети, то им придется так же плохо, а то и похуже. «Пока человек еще молод, — говаривал он, — а за спиной еще
не пищит детвора, тут-то и поискать человеку, где это затерялась его доля».
Ничего
не вышло! Немец, положим, монету
не бросил и даже сказал что-то довольно приветливо, но когда наши друзья отступили на шаг, чтобы получше разбежаться и вскочить на пароходик, немец мигнул двум матросам, а те, видно, были люди привычные: сразу так принялись за обоих лозищан,
что нечего было думать
о скачке.
И мистер Борк пошел дальше. Пошли и наши, скрепя сердцем, потому
что столбы кругом дрожали, улица гудела, вверху лязгало железо
о железо, а прямо над головами лозищан по настилке на всех парах летел поезд. Они посмотрели с разинутыми ртами, как поезд изогнулся в воздухе змеей, повернул за угол, чуть
не задевая за окна домов, — и полетел опять по воздуху дальше, то прямо, то извиваясь…
— Твоя правда, — сказала барыня. — В этой Америке никто
не должен думать
о своем ближнем… Всякий знает только себя, а другие — хоть пропади в этой жизни и в будущей… Ну, так вот я зачем пришла: мне сказали,
что у тебя тут есть наша девушка. Или, простите, мистер Борк…
Не угодно ли вам позвать сюда молодую приезжую леди из наших крестьянок.
Дыма посмотрел на него с великою укоризной и постучал себя пальцем по лбу. Матвей понял,
что Дыма
не хочет ругать его при людях, а только показывает знаком,
что он думает
о голове Матвея. В другое время Матвей бы, может, и сам ответил, но теперь чувствовал,
что все они трое по его вине идут на дно, — и смолчал.
Город гремел, а Лозинский, помолившись богу и рано ложась на ночь, закрывал уши, чтобы
не слышать этого страшного, тяжелого грохота. Он старался забыть
о нем и думать
о том,
что будет, когда они разыщут Осипа и устроятся с ним в деревне…
Анна подумала,
что она хорошо сделала,
не сказав Розе всего
о брате… У нее как-то странно сжалось сердце… И еще долго она лежала молча, и ей казались странными и этот глухо гудящий город, и люди, и то,
что она лежит на одной постели с еврейкой, и то,
что она молилась в еврейской комнате, и
что эта еврейка кажется ей совсем
не такой, какой представлялась бы там, на родине…
А тут еще Джон и рассказы Борка
о Мозесе… «
Чего доброго, — думал Матвей, — ведь в этом Содоме никто
не смотрит за такими делами.
За мостом он уже без приглашения кондуктора взобрался в вагон, на котором стояла надпись: «Central park». [Центральный парк. (Ред.)] Спокойное сидение и ровный бег вагона манили невольно бесприютного человека, а куда ехать, ему было теперь все равно. Только бы ехать,
чем дальше, тем лучше,
не думая ни
о чем, давая отдых усталым ногам, пока дремота налетает вместе с ровным постукиванием колес…
Действительно, и заметка, и изображение мертвого тела появились в газете ранее,
чем о происшествии стало известно полиции. По странной оплошности («
что, впрочем, может случиться даже с отличной полицией», — писали впоследствии в некоторых газетах) — толпа уже стала собираться и тоже заметила тело, а полиция все еще
не знала
о происшествии…
Матвей Лозинский, ничего, конечно,
не читавший
о митинге, увидел,
что к парку с разных сторон стекается народ.
Через полчаса парк опустел; подъемные краны опять двигались на своих основаниях, рабочие опять сновали чуть
не под облаками на постройке, опять мерно прокатывались вагоны, и проезжавшие в них люди только из газет узнали
о том,
что было полчаса назад на этом месте. Только сторожа ходили около фонтана, качая головами и ругаясь за помятые газоны…
И он опять наклонился над чертежами и выкладками, махая Анне левой рукой, чтобы она уходила. Анна пошла в кухню, думая
о том,
что все-таки
не все здесь похоже на наше и
что она никогда еще
не видела такого странного господина, который бы так торжественно произносил такие непонятные слова.
— Вы меня
не обидели. Но если вы знаете полицейских вашей страны, то я знаю людей моей родины. И я считаю оскорбительной нелепостью газетные толки
о том,
что они кусаются. Вполне ли вы уверены,
что ваши полицейские
не злоупотребляют клобами без причины?
Но потом более проницательные люди сообразили,
что, вероятно, барчук прокутился, наделал долгов и хочет поскорее спустить отцовское наследие,
чему мешает тяжба. Лозищане постарались оттянуть еще,
что было можно, и дело было кончено. После этого барчук исчез куда-то, и
о нем больше
не было слышно ничего определенного. Остались только какие-то смутные толки, довольно разноречивые, но во всех версиях неблагоприятные для молодого человека.
Матвей нанял комнату рядом с Ниловым, обедать они ходили вместе в ресторан. Матвей
не говорил ничего, но ему казалось,
что обедать в ресторане — чистое безумие, и он все подумывал
о том,
что он устроится со временем поскромнее. Когда пришел первый расчет, он удивился, увидя,
что за расходами у него осталось еще довольно денег. Он их припрятал, купив только смену белья.
В голове его мелькнули еще разговоры
о свободе, но это было уже так неясно и неопределенно,
что он
не сказал об этом ни слова.
О Матвее и его истории скоро забыли, и ни Дыма, ни Анна
не узнали,
что он очутился в Дэбльтоуне и потом перешел в колонию,
что здесь он был приписан к штату и подавал свой голос, после мучительных колебаний и сомнений (ему все вспоминалась история Дымы в Нью-Йорке).
А в душе всплывали новые мысли
о людях,
о порядках,
о вере,
о жизни,
о боге, которому поклоняются, хотя и разно, по всему лицу земли,
о многом,
что никогда
не приходило в голову в Лозищах.
Неточные совпадения
Мои богини!
что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё те же ль вы? другие ль девы, // Сменив,
не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый
не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, // И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать // И
о былом воспоминать?
Чем меньше женщину мы любим, // Тем легче нравимся мы ей // И тем ее вернее губим // Средь обольстительных сетей. // Разврат, бывало, хладнокровный // Наукой славился любовной, // Сам
о себе везде трубя // И наслаждаясь
не любя. // Но эта важная забава // Достойна старых обезьян // Хваленых дедовских времян: // Ловласов обветшала слава // Со славой красных каблуков // И величавых париков.
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, //
Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, //
О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года //
Не думали
о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
«
Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно да сядь ко мне». — // «
Что, Таня,
что с тобой?» — «Мне скучно, // Поговорим
о старине». — // «
О чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти
не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: //
Что знала, то забыла. Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была ты влюблена тогда?» —
Ее сестра звалась Татьяна… // Впервые именем таким // Страницы нежные романа // Мы своевольно освятим. // И
что ж? оно приятно, звучно; // Но с ним, я знаю, неразлучно // Воспоминанье старины // Иль девичьей! Мы все должны // Признаться: вкусу очень мало // У нас и в наших именах // (
Не говорим уж
о стихах); // Нам просвещенье
не пристало, // И нам досталось от него // Жеманство, — больше ничего.