— Умилосердитесь надо мною, Фекла Зиновьевна! — почти вскрикнули батенька и бросили назад поднесенную уже ко рту косточку жареного поросенка, которую предпринимали обсосать. — Вы всегда превратно толкуете. У вас и столько толку нет, чтоб понять, что я не о говяжьих
языках говорю, а о человеческих. Вы их не знаете, так и молчите.
Неточные совпадения
Политика приняла совсем другое направление — если
говорить штатским
языком, а просто — переменилась вовсе.
Маменька же, увидевши, что я не отличился в знании иностранного
языка и еще оштрафован родительским щелчком, впрочем весьма чувствительным, от которого у меня в три ручья покатились слезы, маменька завели меня тихонько в кладовую и — то-то материнское сердце! — накормили меня разными сластями и, приголубливая меня,
говорили:"Хорошо делаешь, Трушко, не учись их наукам. Дай бог и с одною наукою ужиться, а они еще и другую вбивают дитяти в голову".
Даже прекрасный пол с восторгом принял бы этот
язык, потому что на нем можно выражать все тончайшие нежности (усладительнее, нежели на французском; не нужно гнусить, а
говорить ярко; притом же, как пожелается, можно объяснять чувства свои открыто и прикрыто…
— По крайней мере, я имею свой
язык и знаю его короче, нежели ваш, и потому
говорю им, что думаю.
Говорю и всегда окажу, что детский
язык, не тот, что у них во рту, а тот, которым они
говорят не по-нашему,
язык глупый, воровской, непристойный.
Им и на мысль не входило, что эти различные между собою народы
говорят различными
языками.
Тут я начал прислушиваться к разговору реверендиссима начальника с домине Галушкинским. Первого я не понимал вовсе: конечно, он
говорил настоящим латинским; домине же наш хромал на обе ноги. Тут была смесь слов: латинского, бурсацкого и чистого российского
языка. Благодаря такого рода изъяснению, я легко понял, что он просил за старших братьев поместить их в риторику, а меня, вместо инфимы,"по слабоумию", написать в синтаксис, обещая заняться мною особенно и так, чтоб я догнал братьев.
— Позовите-ка Галушку сюда! — Так маменька, как уже известно, называли его, не гневаясь и не в укор. Домине, как мы по-иностранному называли, они не могли выговорить, потому что не учились иностранным
языкам; паном, как его звали батенька, не хотели от благородной амбиции и
говорили:"Как же вас (то есть батеньку) величать, когда школяр будет пан?"
Когда я
говорю: невеста с достоинствами, то не воображайте, что я
говорю, применяясь к теперешним понятиям, то есть, что девица воспитана отлично, образована превосходно, обучена всем
языкам, пляскам, музыкам разным и проч. — нет, мы понимали дела в настоящем смысле и вещи называли как должно; воспитана — означало у нас: вскормлена, вспоена, не жалея кошту, и оттого девка полная, крупная, ядреная, кровь как не брызнет из щек; образована — объясняло, что она имела во что нарядиться и дать себе образ или вид замечательный, в прочих же достоинствах разумелось недвижимое и движимое имущество, пуды серебра (тогда серебро не считалось на деньги, а на вес), сундуки с платьями, да платьями все глазетовыми, парчевыми, все это не теряющее никогда цены…
Надобно сказать правду, как мне трудно было, приехавши из Хорола, переучивать свой
язык на петербургский штиль и
говорить все высокопарными словами, коими я описывал выше жизнь мою в столице: так тяжело мне было переучиваться на низкий штиль, возвратяся в Хорол.
Галактион вскочил со стула и посмотрел на отца совсем дикими глазами. О, как он сейчас его ненавидел, органически ненавидел вот за эту безжалостность, за смех, за самоуверенность, — ведь это была его собственная несчастная судьба, которая смеялась над ним в глаза. Потом у него все помутилось в голове. Ему так много было нужно сказать отцу, а выходило совсем другое, и
язык говорил не то. Галактион вдруг обессилел и беспомощно посмотрел кругом, точно искал поддержки.
Ему мерещится то талия, которой он касался руками, то томный, продолжительный взор, который бросили ему, уезжая, то горячее дыхание, от которого он таял в вальсе, или разговор вполголоса у окна, под рев мазурки, когда взоры так искрились,
язык говорил бог знает что.
Неточные совпадения
Александр Петрович имел дар слышать природу русского человека и знал
язык, которым нужно
говорить с ним.
Француз или немец век не смекнет и не поймет всех его особенностей и различий; он почти тем же голосом и тем же
языком станет
говорить и с миллионщиком, и с мелким табачным торгашом, хотя, конечно, в душе поподличает в меру перед первым.
Я понял его: бедный старик, в первый раз от роду, может быть, бросил дела службы для собственной надобности,
говоря языком бумажным, — и как же он был награжден!
Тут несколько точек, ибо рассудок уже ничего не
говорит, а
говорят большею частью:
язык, глаза и вслед за ними сердце, если оно имеется.
— Нельзя же было кричать на все комнаты о том, что мы здесь
говорили. Я вовсе не насмехаюсь; мне только
говорить этим
языком надоело. Ну куда вы такая пойдете? Или вы хотите предать его? Вы его доведете до бешенства, и он предаст себя сам. Знайте, что уж за ним следят, уже попали на след. Вы только его выдадите. Подождите: я видел его и
говорил с ним сейчас; его еще можно спасти. Подождите, сядьте, обдумаем вместе. Я для того и звал вас, чтобы
поговорить об этом наедине и хорошенько обдумать. Да сядьте же!