Неточные совпадения
Но
за что я попал в такую
честь, хоть убейте меня, не знаю!..
Описав домашнее наше времяпровождение, не излишним
почитаю изложить и о делаемых батенькою «банкетах» в уреченные дни года. И что это были
за банкеты!.. Куда! В нынешнее время и не приснится никому задать такой банкет, и тени подобного не увидишь!., а еще говорят, что все вдалися в роскошь! Да какая была во всем чинность и регула!..
За такую отличную
честь маменька опять ему пренизко поклонились и униженно просили его ясновельможность осчастливить их убогую хижину своим присутствием.
Прошенные гости, чтобы сделать хозяину
честь и доставить удовольствие
за его усердие, помня, что мед был отлично вкусен, охотно соглашались приятным напитком усладить свои чувства.
Пожалуйте. Вот, как выкушают по нескольку чашек вареной, пан полковник пожелает проходиться по двору, осмотреть батенькину конюшню, скотный двор и другие заведения. Пошел — и все чиновники
за ним; батенька предшествует, а сурмы сурмят и бубны гремят в
честь полковника, но уже с заметным разладом, потому что изобильное угощение было и трубящим — как казакам, конюхам и всем с гостями прибывшим людям.
Выкушав также до дна и сей кубок, пан полковник обнимает батеньку, а они, поймав ручку его, цалуют несколько раз и благодарят в отборных, униженных выражениях
за сделанную отличную
честь своим посещением и проч.; а маменька, также ухитряся, схватила другую ручку пана полковника и, цалуя, извиняются, что не могли прилично угостить нашего гостя, проморили его целый день голодом, потому что все недостойно было такой особы и проч.
Никто вам этого, кроме действовавшего, не расскажет, потому что все прочие слышали только звон, а звонившим не занимались, да и звон с последним ударом колокола забыли, — и
почитают, что человек, или глупый мальчик, только
за тем взбирался на возвышение, чтобы пустым звоном набить уши другим…
— Да чего ты, пане Кнышевский, так турбуешься (хлопочешь)? Что дитя так пошалило, а ты уже и
за дело
почитаешь.
— Будет еще время толковать об этом, пане Кнышевский, а теперь иди с миром. Станешь жаловаться, то кроме сраму и вечного себе бесчестья ничего не получишь; а я
за порицание
чести рода моего уничтожу тебя и сотру с лица земли. Или же, возьми, когда хочешь, мешок гречишной муки на галушки и не рассказывай никому о панычевской шалости. Себя только осрамишь.
Приметно было на батенькином лице сердечное удовольствие, и они нацедили крохотную рюмочку вишневки и подвинули к инспектору, сказав с принужденным равнодушием:"Пей, домине!"Домине Галушкинский встал, почтительно выпил и, отблагодарив
за честь, утерся с наслаждением и, сев попрежнему, сказал Павлусю:"Домине Павлуся!
Потом и морем мы должны ехать еще долее, нежели на суше, но уже не в кибитке, а в корабле или другом сосуде (иначе назвать домине Галушкинский
почитал непристойно и осуждал
за то других) и тогда достигнуть до края вселенной, то есть где небо сошлось с землею.
Прежде, нежели я приступил к этим средствам, прежде, нежели решился на что-нибудь, прежде, нежели опомнился, как Тумаков схватил меня
за плечо, да так больно! вдруг поворотил к воротам и
почти потащил меня
за собою, потому что ноги мои, от расстройства головы, совсем не могли двигаться…
Не понимая, в чем дело, я взял и думал, что он поднес какие похвальные стихи в
честь мне, потому что бумага исписана была стихотворною манерою, то есть неполными строками, как, присматриваюсь, читаю:
За квартиру…
за самовар…
за калачи… и пошло — все
за…
за…
за… Я думаю, сотни полторы было этих «
за»…
Они не отстают; все упрашивают садиться, а я, знай, откланиваюсь и благодарю
за честь, а чтоб они яснее слышали о моей учтивости, я во весь голос отказываюсь.
Я, занятый моим проспектом, спешил удалиться от нее и не очень взял в толк слова ее,
почитая их
за влияние нежностей; пошел себе и расположился думать… в чем во времени и успел.
После наших здоровьев пили здоровья родителей родных, посаженных; потом дядюшек и тетушек родных, двоюродных и далее,
за ними шла
честь братцам и сестрицам по тому же размеру… как в этом отделении, когда маршал провозгласил:"Здоровье троюродного братца новобрачной, Тимофея Сергеевича и супруги его Дарьи Михайловны Гнединских!"и стукнул жезлом, вдруг в средине стола встает одна особа, именно Марко Маркович Тютюн-Ягелонский и, обращаясь к хозяевам, говорит...
— В свиной голос? — сказал азартно Тютюн-Ягелонский: — благодарю
за честь! Неужели я должен быть, когда во мне вашей супруги кровь, и унижен
за то, что у Тимофея Сергеевича пузо в золоте.
Майор так и вскипел было
за честь свою, но вдруг одумался и сказал:"Но я не баба, чтоб из пустяков портить аппетит. Дообедаю и поговорю с тобою".
— Не беспокойтесь ожидать, — сказал Тютюн-Ягелонский: — я отказываюсь не только от обеда, но и от родства. Нога моя не будет у вас и не признаю вас дйдею
за оскорбление моей
чести. — С этим словом ушел и он.
Я мог бы и сам пуститься выплясывать, хотя и не учился вовсе, ступить не умел; но мне, бывшему в Санкт-Петербурге, все сошло бы с рук; если бы и фальшь какая замечена была, не
почли бы
за фальшь; подумали бы, что так должно выкидывать ногами по-санктпетербургски.
Сяк-так, с грехом пополам, гости пообедали и, встав, благодарили меня
за отличное угощение; но я, знав, что это они делают аллегорически, для одной оригинальности, я, такими же учтивствами, благодарил их
за сделанную мне
честь.
Упоенный ожившим счастьем, я не выходил из гостиной, увивался около жены и,
почитая, что бывшая мрачность происходила в ней от ее положения… радовался, что по вкусу пришлись ей гости, и она вошла в обыкновенные чувства; а потому, питая к ним благодарность
за приезд их, я бесперестанно занимал их то любопытным рассказом о жизни моей в столице Санкт-Петербурге, об актерщиках и танцовщицах, то водил их на гумно или чем-нибудь подобным веселил их.
И науки кончивши, не образумились."Пустите нас отличаться на поле
чести или умереть
за отечество". Тьфу вы, головорезы! По нескольку часов бился с каждым и объяснял им мораль, что человек должен любить жизнь и сберегать ее, и се и то им говорил. В подробности рассказывал им, что я претерпел в военной службе по походам из роты к полковнику… ничто не помогло! Пошли. Правда, нахватали чинов, все их уважают… но это суета сует.
Оно одно и то же; только те бывали в халатах и киреях, а эти во фраках; те назначали жалованье себе в год единицами рублей, а эти тысячами; те боялись своих хозяев, робели пред ними и
за несчастье
почитали прогневать их, а эти властвуют в домах, где живут, и требуют исполнения своих прихотей.
Неточные совпадения
Осип. Да что завтра! Ей-богу, поедем, Иван Александрович! Оно хоть и большая
честь вам, да все, знаете, лучше уехать скорее: ведь вас, право,
за кого-то другого приняли… И батюшка будет гневаться, что так замешкались. Так бы, право, закатили славно! А лошадей бы важных здесь дали.
Да объяви всем, чтоб знали: что вот, дискать, какую
честь бог послал городничему, — что выдает дочь свою не то чтобы
за какого-нибудь простого человека, а
за такого, что и на свете еще не было, что может все сделать, все, все, все!
Осип (выходит и говорит
за сценой).Эй, послушай, брат! Отнесешь письмо на
почту, и скажи почтмейстеру, чтоб он принял без денег; да скажи, чтоб сейчас привели к барину самую лучшую тройку, курьерскую; а прогону, скажи, барин не плотит: прогон, мол, скажи, казенный. Да чтоб все живее, а не то, мол, барин сердится. Стой, еще письмо не готово.
Марья Антоновна. Вы
почитаете меня
за такую провинциалку… (Силится уйти.)
По левую сторону городничего: Земляника, наклонивший голову несколько набок, как будто к чему-то прислушивающийся;
за ним судья с растопыренными руками, присевший
почти до земли и сделавший движенье губами, как бы хотел посвистать или произнесть: «Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!»
За ним Коробкин, обратившийся к зрителям с прищуренным глазом и едким намеком на городничего;
за ним, у самого края сцены, Бобчинский и Добчинский с устремившимися движеньями рук друг к другу, разинутыми ртами и выпученными друг на друга глазами.