Петруся, как я и сказал, удивительно преуспевал в чтении; после трех
лет ученья не было той книги церковной печати, которой бы он не мог разобрать, и читал бойко.
Неточные совпадения
— И не говорите мне: все равно! Вы, конечно, глава; но я же не раба ваша, а подружие. В чем другом я вам повинуюся, но в детях — зась! Знайте: дети не ваши, а наши. Петрусь на осьмом
году, Павлусе не вступно семь
лет, а Трушку (это я) что еще? — только стукнуло шесть
лет. Какое ему
ученье? Он без няньки и пробыть не может. А сколько грамоток истратится, покуда они ваши дурацкие, буки да веди затвердят. Да хотя и выучат что, так, выросши, забудут.
Наконец, пришло наше к нам. Не увидели, как и
год прошел. Перед покровым-днем призван был наш стихарный дьячок, пан Тимофтей Кнышевский, и спрошен о времени, когда пристойнее начинать
учение детей.
Пан полковник, хотя кушал индейку, начиненную сарацинским пшеном с изюмом, до того прельстился нашим пением, что, забыв, что он за столом, начал нам подтягивать басом, довольно приятно, хотя за жеванием не разводил губ, причем был погружен в глубокие мысли, чаятельно вспомнил свои молодые
лета,
учение в школе и таковое же пение.
Но будем продолжать. Тут увидите, какая разница последовала в течение двадцати пяти
лет, и что я должен был вытерпеть, определяя в
учение Миронушку, Егорушку, Савушку, Фомушку и Трофимушку, любезнейших сыновей моих.
А того батенька и не рассудили, что это были святки, праздники — какое тут
учение? можно ли заниматься делом? надобно гулять, должно веселиться; святки раз в
году; не промориться же в такие дни над книгами! чудные эти старики! им как придет какая мысль, так они и держатся ее, — так и батенька поступили теперь: укрепясь в этой мысли, начали раздражаться гневом все более и более, и придумывали, как наказать детей?
— Я тоже отдал дань времени, — продолжал Попов, выковыривая пепел из трубки в пепельницу. — Пять месяцев тюрьмы, три года ссылки. Не жалуюсь, ссылка — хороший добавок
годам учения.
Но такого человека, который бы пожалел его, не нашлось ни одного во всё то время, когда он, как зверок, жил в городе свои
года ученья и, обстриженный под гребенку, чтоб не разводить вшей, бегал мастерам за покупкой; напротив, всё, что он слышал от мастеров и товарищей с тех пор, как он живет в городе, было то, что молодец тот, кто обманет, кто выпьет, кто обругает, кто прибьет, развратничает.
Из Дерпта я приехал уже писателем и питомцем точной науки. Мои семь с лишком
лет ученья не прошли даром. Без всякого самомнения я мог считать себя как питомца университетской науки никак не ниже того уровня, какой был тогда у моих сверстников в журнализме, за исключением, разумеется, двух-трех, стоящих во главе движения.
Но у меня ничего этого нет, и я еще очень живо помню, как в
годы учения приходилось мне бегать по гостиному двору и из двух подовых пирогов, которые продаются на лотках официянтами в белых галстуках, составлять весь обед свой…
Неточные совпадения
— Какое ж тут
ученье в двадцать
лет?
Цыфиркин. Пиши, ваше благородие. За
ученье жалуете мне в
год десять рублев.
Кутейкин. Нет, милостивый господин, мой счетец зело не мал. За полгода за
ученье, за обувь, что истаскал в три
года, за простой, что сюда прибредешь, бывало, по-пустому, за…
Хотя, к несчастию, не понимают эти юноши, что жертва жизнию есть, может быть, самая легчайшая изо всех жертв во множестве таких случаев и что пожертвовать, например, из своей кипучей юностью жизни пять-шесть
лет на трудное, тяжелое
учение, на науку, хотя бы для того только, чтобы удесятерить в себе силы для служения той же правде и тому же подвигу, который излюбил и который предложил себе совершить, — такая жертва сплошь да рядом для многих из них почти совсем не по силам.
В
ученье он пробыл несколько
лет и воротился, сильно переменившись лицом.