В шкафу у меня лежал лопнувший после отливки тяжелый поршневой шток (мне нужно было посмотреть структуру излома под микроскопом). Я свернул в трубку свои записи (пусть она прочтет всего меня — до
последней буквы), сунул внутрь обломок штока и пошел вниз. Лестница — бесконечная, ступени — какие-то противно скользкие, жидкие, все время — вытирать рот платком…
Аборигены Уссурийского края, обитающие в центральной части горной области Сихотэ-Алиня и на побережье моря к северу до мыса Успения, называют себя «удэ-хе» [Две
последние буквы произносятся чуть слышно.].
Так мало-помалу мы добрались до
последней буквы — «к» (твердый знак мы отвергли), которая была у нас известна как «палка, а посредине палки кривуля хвостом набок».
Подбираю, думаю и сочиняю: все выходит как-то странно и некстати: «жму вашу руку», — но
последняя буква не та: «жгу ваш хохол», тут все буквы соответствуют словам, но для чего же кому-нибудь было бы нужно написать мне такую глупость?
Неточные совпадения
Он остановился, подумал, подумал — и зачеркнул
последние две строки. «Кажется, я грубости начал говорить! — шептал он. — А Тит Никоныч учит делать дамам только одни „приятности“». После посвящения он крупными
буквами написал:
Чтобы рассеяться, я принимался читать книгу, но это не помогало. Глаза механически перебирали
буквы, а в мозгу в это время рисовался образ Дерсу, того Дерсу, который
последний раз просил меня, чтобы я отпустил его на волю.
Испанский (или, правильнее, кастильский) язык не так полнозвучен, как итальянский. В его произношении есть какая-то обязательная шепелявость (
буквы"с"и"z"), но он, особенно в устах женщин, имеет только ему принадлежащую нежность, а в порывах мужского красноречия может подниматься до громовых звуков и до высокой благозвучности. Мы, русские, очень мало им интересуемся, даже и до
последнего времени. А тогда у нас и совсем не было в ходу хоть какое-нибудь знание испанского языка.
Последняя отметка сделана была в дневнике перед самым выстрелом, и он замечает в ней, что пишет почти в темноте, едва разбирая
буквы; свечку же зажечь не хочет, боясь оставить после себя пожар.
Гиршфельд подошел к бюро, отпер его, вынул объемистую папку бумаг в изящной синей обложке, на которой крупными
буквами было напечатано: «Дело присяжного поверенного Николая Леопольдовича Гиршфельда. По опеке князя Владимира Александровича Шестова».
Последняя строка была написана чернилами.