Неточные совпадения
Я уверен, дикарь глядел на «пиджак» и думал: «Ну к
чему это? Только обуза». Мне кажется, точь-в‑точь так же будете глядеть и вы, когда я скажу вам,
что никто из нас со времен Двухсотлетней Войны
не был
за Зеленой Стеною.
— А
не знаю. Может быть —
за ее рот. А может быть — ни
за что. Просто так.
Она говорила как-то из меня, говорила мои мысли. Но в улыбке у ней был все время этот раздражающий икс. Там,
за шторами, в ней происходило что-то такое —
не знаю
что,
что выводило меня из терпения; мне хотелось спорить с ней, кричать на нее (именно так), но приходилось соглашаться —
не согласиться было нельзя.
— Гулять, — круглые синие глаза мне широко раскрыты — синие окна внутрь, — и я проникаю внутрь, ни
за что не зацепляясь: ничего — внутри, то есть ничего постороннего, ненужного.
Внизу, в вестибюле,
за столиком, контролерша, поглядывая на часы, записывала нумера входящих. Ее имя — Ю… впрочем, лучше
не назову ее цифр, потому
что боюсь, как бы
не написать о ней чего-нибудь плохого. Хотя, в сущности, это — очень почтенная пожилая женщина. Единственное,
что мне в ней
не нравится, — это то,
что щеки у ней несколько обвисли — как рыбьи жабры (казалось бы:
что тут такого?).
Стальные, серые глаза, обведенные тенью бессонной ночи; и
за этой сталью… оказывается, я никогда
не знал,
что там.
В тот момент, когда я ощутил ангела-хранителя у себя
за спиной, я наслаждался сонетом, озаглавленным «Счастье». Думаю —
не ошибусь, если скажу,
что это редкая по красоте и глубине мысли вещь. Вот первые четыре строчки...
—
Что за дикая терминология: «мой». Я никогда
не был… — и запнулся: мне пришло в голову — раньше
не был, верно, но теперь… Ведь я теперь живу
не в нашем разумном мире, а в древнем, бредовом, в мире корней из минус единицы.
S… Почему все дни я слышу
за собой его плоские, хлюпающие, как по лужам, шаги? Почему он все дни
за мной — как тень? Впереди, сбоку, сзади, серо-голубая, двухмерная тень: через нее проходят, на нее наступают, но она все так же неизменно здесь, рядом, привязанная невидимой пуповиной. Быть может, эта пуповина — она, I?
Не знаю. Или, быть может, им, Хранителям, уже известно,
что я…
Если бы вам сказали: ваша тень видит вас, все время видит. Понимаете? И вот вдруг — у вас странное ощущение: руки — посторонние, мешают, и я ловлю себя на том,
что нелепо,
не в такт шагам, размахиваю руками. Или вдруг — непременно оглянуться, а оглянуться нельзя, ни
за что, шея — закована. И я бегу, бегу все быстрее и спиною чувствую: быстрее
за мною тень, и от нее — никуда, никуда…
Молнией — один только голый вывод, без посылок (предпосылок я
не знаю и сейчас): «Нельзя — ни
за что — чтобы он меня увидел».
— Я
не мог больше! Где вы были? Отчего… — ни на секунду
не отрывая от нее глаз, я говорил как в бреду — быстро, несвязно, — может быть, даже только думал. — Тень —
за мною… Я умер — из шкафа… Потому
что этот ваш… говорит ножницами: у меня душа… Неизлечимая…
Я так привык теперь к самому невероятному,
что, сколько помню, — даже совершенно
не удивился, ни о
чем не спросил: скорей в шкаф, захлопнул
за собою зеркальную дверь — и, задыхаясь, быстро, слепо, жадно соединился с I.
Я вскочил,
не дожидаясь звонка, и забегал по комнате. Моя математика — до сих пор единственный прочный и незыблемый остров во всей моей свихнувшейся жизни — тоже оторвалась, поплыла, закружилась.
Что же, значит, эта нелепая «душа» — так же реальна, как моя юнифа, как мои сапоги — хотя я их и
не вижу сейчас (они
за зеркальной дверью шкафа)? И если сапоги
не болезнь — почему же «душа» болезнь?
Домой — по зеленой, сумеречной, уже глазастой от огней улице. Я слышал: весь тикаю — как часы. И стрелки во мне — сейчас перешагнут через какую-то цифру, я сделаю что-то такое,
что уже нельзя будет назад. Ей нужно, чтобы кто-то там думал: она — у меня. А мне нужна она, и
что мне
за дело до ее «нужно». Я
не хочу быть чужими шторами —
не хочу, и все.
То есть как это незачем? И
что это
за странная манера — считать меня только чьей-то тенью. А может быть, сами вы все — мои тени. Разве я
не населил вами эти страницы — еще недавно четырехугольные белые пустыни. Без меня разве бы увидели вас все те, кого я поведу
за собой по узким тропинкам строк?
— Нет, нет, — замахал я, — ни
за что! Тогда вы в самом деле будете думать,
что я какой-то ребенок —
что я один
не могу… Ни
за что! (Сознаюсь у меня были другие планы относительно этого дня.)
— Я
не могу так, — сказал я. — Ты — вот — здесь, рядом, и будто все-таки
за древней непрозрачной стеной: я слышу сквозь стены шорохи, голоса — и
не могу разобрать слов,
не знаю,
что там. Я
не могу так. Ты все время что-то недоговариваешь, ты ни разу
не сказала мне, куда я тогда попал в Древнем Доме, и какие коридоры, и почему доктор — или, может быть, ничего этого
не было?
На эстраде поэт читал предвыборную оду, но я
не слышал ни одного слова: только мерные качания гекзаметрического маятника, и с каждым его размахом все ближе какой-то назначенный час. И я еще лихорадочно перелистываю в рядах одно лицо
за другим — как страницы — и все еще
не вижу того единственного, какое я ищу, и его надо скорее найти, потому
что сейчас маятник тикнет, а потом —
Потому
что — поймите же — никто и никогда из нас со времени Двухсотлетней Войны
не был
за Стеною — я уже говорил вам об этом.
— Но ты
не знал и только немногие знали,
что небольшая часть их все же уцелела и осталась жить там,
за Стенами. Голые — они ушли в леса. Они учились там у деревьев, зверей, птиц, цветов, солнца. Они обросли шерстью, но зато под шерстью сберегли горячую, красную кровь. С вами хуже: вы обросли цифрами, по вас цифры ползают, как вши. Надо с вас содрать все и выгнать голыми в леса. Пусть научатся дрожать от страха, от радости, от бешеного гнева, от холода, пусть молятся огню. И мы, Мефи, — мы хотим…
Да, в 12… — и вдруг нелепое ощущение чего-то постороннего, осевшего на лицо —
чего никак
не смахнуть. Вдруг — вчерашнее утро, Ю — и то,
что она кричала тогда в лицо I… Почему?
Что за абсурд?
«Все из-за Операции»… Смешной, ограниченный человек. Ничего
не видит дальше своей тарелки. Если бы он знал,
что,
не будь Операции, — завтра в 12 он сидел бы под замком в стеклянной клетке, метался бы там и лез на стену…
И это «бред» — у нее такое убежденное, негнущееся,
что я спросил себя: «
Не бред ли и в самом деле все это,
что творится со мною и вокруг меня
за последнее время?»
О, если бы я действительно разбил себя и всех вдребезги, если бы я действительно — вместе с нею — оказался где-нибудь
за Стеной, среди скалящих желтые клыки зверей, если бы я действительно уже больше никогда
не вернулся сюда. В тысячу — в миллион раз легче. А теперь —
что же? Пойти и задушить эту — Но разве это чему-нибудь поможет?
Что вам
за дело — если я
не хочу, чтобы
за меня хотели другие, а хочу хотеть сама, — если я хочу невозможного…
Я сидел
за столом и смеялся — отчаянным, последним смехом — и
не видел никакого выхода из всего этого нелепого положения.
Не знаю,
чем бы все это кончилось, если бы развивалось естественным путем — но тут вдруг новая, внешняя, слагающая: зазвонил телефон.
— Потому
что я… я боялась,
что если ее…
что за это вы можете… вы перестанете лю… О, я
не могу — я
не могла бы!
Потом все спуталось, сошло с вековых рельс, все вскочили с мест (
не пропев гимна) — кое-как,
не в такт, дожевывая, давясь, хватались друг
за друга: «
Что?
Что случилось?
Что?» И — беспорядочные осколки некогда стройной великой Машины — все посыпались вниз, к лифтам — по лестнице — ступени — топот — обрывки слов — как клочья разорванного и взвихренного ветром письма…
И вдруг… Бывает: уж весь окунулся в сладкий и теплый сон — вдруг что-то прокололо, вздрагиваешь, и опять глаза широко раскрыты… Так сейчас: на полу в ее комнате затоптанные розовые талоны, и на одном: буква Ф и какие-то цифры… Во мне они — сцепились в один клубок, и я даже сейчас
не могу сказать,
что это было
за чувство, но я стиснул ее так,
что она от боли вскрикнула…
И тогда я — захлебываясь, путаясь — все
что было, все,
что записано здесь. О себе настоящем, и о себе лохматом, и то,
что она сказала тогда о моих руках — да, именно с этого все и началось, — и как я тогда
не хотел исполнить свой долг, и как обманывал себя, и как она достала подложные удостоверения, и как я ржавел день ото дня, и коридоры внизу, и как там —
за Стеною…
Все это — несуразными комьями, клочьями — я захлебывался, слов
не хватало. Кривые, двоякоизогнутые губы с усмешкой пододвигали ко мне нужные слова — я благодарно кивал: да, да… И вот (
что же это?) — вот уже говорит
за меня он, а я только слушаю: «Да, а потом… Так именно и было, да, да!»
— А знаете — вы хотели кой-что от меня утаить, вот вы перечислили всех, кого заметили там,
за Стеной, но одного забыли. Вы говорите — нет? А
не помните ли вы,
что там мельком, на секунду, — вы видели там… меня? Да, да: меня.