Неточные совпадения
Утро. Сквозь потолок — небо по-всегдашнему крепкое, круглое, краснощекое. Я думаю — меня меньше удивило бы, если бы я увидел
над головой какое-нибудь необычайное четырехугольное солнце, людей в разноцветных одеждах из звериной шерсти, каменные, непрозрачные
стены. Так что же, стало быть, мир — наш мир — еще существует? Или это только инерция, генератор уже выключен, а шестерни еще громыхают и вертятся — два оборота, три оборота —
на четвертом замрут…
Там, снаружи,
на меня налетел ветер. Крутил, свистел, сек. Но мне только еще веселее. Вопи, вой — все равно: теперь тебе уже не свалить
стен. И
над головой рушатся чугунно-летучие тучи — пусть: вам не затемнить солнца — мы навеки приковали его цепью к зениту — мы, Иисусы Навины.
Круглые, крошечные руки у меня
на рукаве, круглые синие глаза: это она, О. И вот как-то вся скользит по
стене и оседает наземь. Комочком согнулась там, внизу,
на холодных ступенях, и я —
над ней, глажу ее по
голове, по лицу — руки мокрые. Так: будто я очень большой, а она — совсем маленькая — маленькая часть меня же самого. Это совершенно другое, чем I, и мне сейчас представляется: нечто подобное могло быть у древних по отношению к их частным детям.
И вот — один. Ветер, серые, низкие — совсем
над головой — сумерки.
На мокром стекле тротуара — очень глубоко — опрокинуты огни,
стены, движущиеся вверх ногами фигуры. И невероятно тяжелый сверток в руке — тянет меня вглубь, ко дну.
Неточные совпадения
От нечего делать я оглядывал
стены и вдруг вижу:
над дверью что-то ползет, дальше
на потолке тоже,
над моей
головой, кругом по
стенам, в углах — везде. «Что это?» — спросил я слугу-португальца. Он отвечал мне что-то — я не понял. Я подошел ближе и разглядел, что это ящерицы, вершка в полтора и два величиной. Они полезны в домах, потому что истребляют насекомых.
Друзья его были
на каторжной работе; он сначала оставался совсем один в Москве, потом вдвоем с Пушкиным, наконец втроем с Пушкиным и Орловым. Чаадаев показывал часто, после смерти обоих, два небольших пятна
на стене над спинкой дивана: тут они прислоняли
голову!
Запачканный диван стоял у
стены, время было за полдень, я чувствовал страшную усталость, бросился
на диван и уснул мертвым сном. Когда я проснулся,
на душе все улеглось и успокоилось. Я был измучен в последнее время неизвестностью об Огареве, теперь черед дошел и до меня, опасность не виднелась издали, а обложилась вокруг, туча была
над головой. Это первое гонение должно было нам служить рукоположением.
Над водою — серый, мокрый туман; далеко где-то является темная земля и снова исчезает в тумане и воде. Всё вокруг трясется. Только мать, закинув руки за
голову, стоит, прислонясь к
стене, твердо и неподвижно. Лицо у нее темное, железное и слепое, глаза крепко закрыты, она всё время молчит, и вся какая-то другая, новая, даже платье
на ней незнакомо мне.
Дед стоял, выставив ногу вперед, как мужик с рогатиной
на картине «Медвежья охота»; когда бабушка подбегала к нему, он молча толкал ее локтем и ногою. Все четверо стояли, страшно приготовившись;
над ними
на стене горел фонарь, нехорошо, судорожно освещая их
головы; я смотрел
на всё это с лестницы чердака, и мне хотелось увести бабушку вверх.