Неточные совпадения
Ну, вот хоть бы это. Нынче утром
был я на эллинге, где строится «Интеграл», и вдруг увидел станки: с закрытыми глазами, самозабвенно, кружились шары регуляторов; мотыли, сверкая, сгибались вправо и влево; гордо покачивал плечами балансир; в такт неслышной музыке приседало долото долбежного станка. Я вдруг увидел всю красоту этого грандиозного машинного балета, залитого легким голубым
солнцем.
Через 5 минут мы
были уже на аэро. Синяя майская майолика неба и легкое
солнце на своем золотом аэро жужжит следом за нами, не обгоняя и не отставая. Но там, впереди, белеет бельмом облако, нелепое, пухлое, как щеки старинного «купидона», и это как-то мешает. Переднее окошко поднято, ветер, сохнут губы, поневоле их все время облизываешь и все время думаешь о губах.
Там, на
солнце, у выхода, как растение, дремала старуха. Опять
было удивительно, что раскрылся ее заросший наглухо рот и что она заговорила...
Вы, читающие эти записки, — кто бы вы ни
были, но над вами
солнце.
И если вы тоже когда-нибудь
были так больны, как я сейчас, вы знаете, какое бывает — какое может
быть — утром
солнце, вы знаете это розовое, прозрачное, теплое золото.
Я вылез из люка на палубу и остановился: не знаю, куда теперь, не знаю, зачем пришел сюда. Посмотрел вверх. Там тускло подымалось измученное полднем
солнце. Внизу —
был «Интеграл», серо-стеклянный, неживой. Розовая кровь вытекла, мне ясно, что все это — только моя фантазия, что все осталось по-прежнему, и в то же время ясно…
Моя комната. Еще зеленое, застывшее утро. На двери шкафа осколок
солнца. Я — в кровати. Сон. Но еще буйно бьется, вздрагивает, брызжет сердце, ноет в концах пальцев, в коленях. Это — несомненно
было. И я не знаю теперь: что сон — что явь; иррациональные величины прорастают сквозь все прочное, привычное, трехмерное, и вместо твердых, шлифованных плоскостей — кругом что-то корявое, лохматое…
Домой я вернулся, когда
солнце уже садилось. Вечерний розовый пепел — на стекле стен, на золоте шпица аккумуляторной башни, на голосах и улыбках встречных нумеров. Не странно ли: потухающие солнечные лучи падают под тем же точно углом, что и загорающиеся утром, а все — совершенно иное, иная эта розовость — сейчас очень тихая, чуть-чуть горьковатая, а утром — опять
будет звонкая, шипучая.
Шестнадцать часов. На дополнительную прогулку я не пошел: как знать,
быть может, ей вздумается именно сейчас, когда все звенит от
солнца…
А без нее завтрашнее
солнце будет только кружочком из жести, и небо — выкрашенная синим жесть, и сам я.
Вот: она сидит на горячей от
солнца стеклянной скамье — на самой верхней трибуне, куда я ее принес. Правое плечо и ниже — начало чудесной невычислимой кривизны — открыты; тончайшая красная змейка крови. Она будто не замечает, что кровь, что открыта грудь… нет, больше: она видит все это — но это именно то, что ей сейчас нужно, и если бы юнифа
была застегнута, — она разорвала бы ее, она…
Утро. Сквозь потолок — небо по-всегдашнему крепкое, круглое, краснощекое. Я думаю — меня меньше удивило бы, если бы я увидел над головой какое-нибудь необычайное четырехугольное
солнце, людей в разноцветных одеждах из звериной шерсти, каменные, непрозрачные стены. Так что же, стало
быть, мир — наш мир — еще существует? Или это только инерция, генератор уже выключен, а шестерни еще громыхают и вертятся — два оборота, три оборота — на четвертом замрут…
Солнце… это не
было наше, равномерно распределенное по зеркальной поверхности мостовых
солнце: это
были какие-то живые осколки, непрестанно прыгающие пятна, от которых слепли глаза, голова шла кругом.
И вот я — с измятым, счастливым, скомканным, как после любовных объятий, телом — внизу, около самого камня.
Солнце, голоса сверху — улыбка I. Какая-то золотоволосая и вся атласно-золотая, пахнущая травами женщина. В руках у ней чаша, по-видимому, из дерева. Она отпивает красными губами и подает мне, и я жадно, закрывши глаза,
пью, чтоб залить огонь, —
пью сладкие, колючие, холодные искры.
И кажется, я — да, думаю, что это
был именно я, — вскочил на камень, и оттуда
солнце, головы, на синем — зеленая зубчатая
пила, и я кричу...
Знаю: сперва это
было о Двухсотлетней Войне. И вот — красное на зелени трав, на темных глинах, на синеве снегов — красные, непросыхающие лужи. Потом желтые, сожженные
солнцем травы, голые, желтые, всклокоченные люди — и всклокоченные собаки — рядом, возле распухшей падали, собачьей или, может
быть, человечьей… Это, конечно, — за стенами: потому что город — уже победил, в городе уже наша теперешняя — нефтяная пища.
Вся она
была как-то по-особенному, законченно, упруго кругла. Руки, и чаши грудей, и все ее тело, такое мне знакомое, круглилось и натягивало юнифу: вот сейчас прорвет тонкую материю — и наружу, на
солнце, на свет. Мне представляется: там, в зеленых дебрях, весною так же упрямо пробиваются сквозь землю ростки — чтобы скорее выбросить ветки, листья, скорее цвести.
— О, и они
были правы — тысячу раз правы. У них только одна ошибка: позже они уверовали, что они
есть последнее число — какого нет в природе, нет. Их ошибка — ошибка Галилея: он
был прав, что земля движется вокруг
солнца, но он не знал, что вся солнечная система движется еще вокруг какого-то центра, он не знал, что настоящая, не относительная, орбита земли — вовсе не наивный круг…
Где-то сзади я слышал пронзительный писк птиц над Стеной. А впереди, в закатном
солнце — из малинового кристаллизованного огня — шары куполов, огромные пылающие кубы-дома, застывшей молнией в небе — шпиц аккумуляторной башни. И все это — всю эту безукоризненную, геометрическую красоту — я должен
буду сам, своими руками… Неужели — никакого выхода, никакого пути?
— Да, — сказал я, — и знаете: вот я сейчас шел по проспекту, и впереди меня человек, и от него — тень на мостовой. И понимаете: тень светится. И мне кажется — ну вот я уверен — завтра совсем не
будет теней, ни от одного человека, ни от одной вещи,
солнце — сквозь все…
И вот — жуткая, нестерпимо-яркая, черная, звездная, солнечная ночь. Как если бы внезапно вы оглохли: вы еще видите, что ревут трубы, но только видите: трубы немые, тишина. Такое
было — немое —
солнце.
Это
было естественно, этого и надо
было ждать. Мы вышли из земной атмосферы. Но так как-то все быстро, врасплох — что все кругом оробели, притихли. А мне — мне показалось даже легче под этим фантастическим, немым
солнцем: как будто я, скорчившись последний раз, уже переступил неизбежный порог — и мое тело где-то там, внизу, а я несусь в новом мире, где все и должно
быть непохожее, перевернутое…
Я спустился. Там
был — совершенный бред. Блеск граненых хрустальных
солнц. Плотно утрамбованная головами платформа. Пустой, застывший поезд.