— Я уже отвечал, — сказал Черкасский. — Избранный нами главою
земского дела, князь Димитрий Михайлович Пожарский пусть ведет нас к Москве! Там станем мы отвечать гетману; он узнает, чего хотят нижегородцы, когда мы устелем трупами врагов все поля московские!
Неточные совпадения
— Разве ты не слышишь? — сказал
земский. — И чему дивиться? Плетью обуха не перешибешь; да и что нам, мелким людям, до этого за
дело?
— Господин
земский, — сказал с важностию купец, — его милость
дело говорит: не личит нашему брату злословить такого знаменитого боярина, каков светлый князь Димитрий Михайлович Пожарский.
— Вот то-то же, глупые головы, — прервал
земский, — что вам убыли, если у вас старшими будут поляки? Да и где нам с ними возиться! Недаром в Писании сказано: «Трудно прать против рожна». Что нам за
дело, кто будет государствовать в Москве: русский ли царь, польский ли королевич? было бы нам легко.
— И, государь милостивый! — подхватил
земский. — Можно б, кажется, поклониться королю польскому Смоленском. Не важное
дело один городишко! Для такой радости не только от Смоленска, но даже от пол-Москвы можно отступиться.
— Знаете ль, молодцы, — сказал
земский, — что повесить и одного колдуна богоугодное
дело; а мы за один прием двоих отправим к черту… эко счастье привалило!
— А знаешь, я о тебе думал, — сказал Сергей Иванович. — Это ни на что не похоже, что у вас делается в уезде, как мне порассказал этот доктор; он очень неглупый малый. И я тебе говорил и говорю: нехорошо, что ты не ездишь на собрания и вообще устранился от
земского дела. Если порядочные люди будут удаляться, разумеется, всё пойдет Бог знает как. Деньги мы платим, они идут на жалованье, а нет ни школ, ни фельдшеров, ни повивальных бабок, ни аптек, ничего нет.
— Ну, а я на моем стою: некуда было идти силам, они и пошли в криворос. Вон за Питером во всю ширь распахивается великое
земское дело; оно прибрало к себе Звягина, соберет к себе и всех.
Неточные совпадения
Но
дело было темно,
земскую полицию нашли на дороге, мундир или сертук на
земской полиции был хуже тряпки, а уж физиогномии и распознать нельзя было.
Потом в ту же минуту приступил к
делу: перед шкатулкой потер руки с таким же удовольствием, как потирает их выехавший на следствие неподкупный
земский суд, подходящий к закуске, и тот же час вынул из нее бумаги.
— Я не буду судиться. Я никогда не зарежу, и мне этого нe нужно. Ну уж! — продолжал он, опять перескакивая к совершенно нейдущему к
делу, — наши
земские учреждения и всё это — похоже на березки, которые мы натыкали, как в Троицын
день, для того чтобы было похоже на лес, который сам вырос в Европе, и не могу я от души поливать и верить в эти березки!
— В кусочки, да! Хлебушка у них — ни поесть, ни посеять. А в магазее хлеб есть, лежит. Просили они на посев — не вышло, отказали им. Вот они и решили самосильно взять хлеб силою бунта, значит. Они еще в среду хотели
дело это сделать, да приехал
земской, напугал. К тому же и
день будний, не соберешь весь-то народ, а сегодня — воскресенье.
В быстрой смене шумных
дней явился на два-три часа Кутузов. Самгин столкнулся с ним на улице, но не узнал его в человеке, похожем на деревенского лавочника. Лицо Кутузова было стиснуто меховой шапкой с наушниками, полушубок на груди покрыт мучной и масляной коркой грязи, на ногах — серые валяные сапоги, обшитые кожей. По этим сапогам Клим и вспомнил, войдя вечером к Спивак, что уже видел Кутузова у ворот
земской управы.