Это история женщины, доведенной до отчаяния; ходившей с своею девочкой, которую она считала еще ребенком, по холодным, грязным петербургским улицам и просившей милостыню; женщины, умиравшей потом целые месяцы в сыром подвале и которой отец отказывал в прощении до последней минуты ее жизни и только в последнюю минуту опомнившийся и прибежавший простить ее, но уже заставший один холодный труп вместо той, которую любил больше всего на свете.
Неточные совпадения
С негодованием удалился Ихменев из Васильевского, но
история еще
этим не кончилась.
Сама же Наташа, так оклеветанная, даже еще целый год спустя, не знала почти ни одного слова из всех
этих наговоров и сплетней: от нее тщательно скрывали всю
историю, и она была весела и невинна, как двенадцатилетний ребенок.
Молодой князь, из-за которого началась вся
история этого процесса, месяцев пять тому назад нашел случай побывать у Ихменевых.
Вся
история дошла до меня в подробности, хотя я, больной и убитый, все
это последнее время, недели три, у них не показывался и лежал у себя на квартире.
Я рассказал ему всю
историю с Смитом, извиняясь, что смитовское дело меня задержало, что, кроме того, я чуть не заболел и что за всеми
этими хлопотами к ним, на Васильевский (они жили тогда на Васильевском), было далеко идти. Я чуть было не проговорился, что все-таки нашел случай быть у Наташи и в
это время, но вовремя замолчал.
— Какое! Что ты!
Это только начало… и потому рассказал про княгиню, что, понимаешь, я через нее отца в руки возьму, а главная моя
история еще и не начиналась.
Я рассказал ей всю нашу
историю: как ты бросила для меня свой дом, как мы жили одни, как мы теперь мучаемся, боимся всего и что теперь мы прибегаем к ней (я и от твоего имени говорил, Наташа), чтоб она сама взяла нашу сторону и прямо сказала бы мачехе, что не хочет идти за меня, что в
этом все наше спасение и что нам более нечего ждать ниоткуда.
О, если б ты знала и ее
историю, как она несчастна, с каким отвращением смотрит на свою жизнь у мачехи, на всю
эту обстановку…
Я глядел на ее бледное личико, на бесцветные ее губы, на ее черные, сбившиеся на сторону, но расчесанные волосок к волоску и напомаженные волосы, на весь ее туалет, на
эти розовые бантики, еще уцелевшие кой-где на платье, — и понял окончательно всю
эту отвратительную
историю.
Елена же его поразила; она вырвала у него свою руку, когда он щупал ее пульс, и не хотела показать ему язык. На все вопросы его не отвечала ни слова, но все время только пристально смотрела на его огромный Станислав, качавшийся у него на шее. «У нее, верно, голова очень болит, — заметил старичок, — но только как она глядит!» Я не почел за нужное ему рассказывать о Елене и отговорился тем, что
это длинная
история.
— Нет, не просьбы. — И я объяснил ей сколько мог, что описываю разные
истории про разных людей: из
этого выходят книги, которые называются повестями и романами. Она слушала с большим любопытством.
Мрачная
это была
история, одна из тех мрачных и мучительных
историй, которые так часто и неприметно, почти таинственно, сбываются под тяжелым петербургским небом, в темных, потаенных закоулках огромного города, среди взбалмошного кипения жизни, тупого эгоизма, сталкивающихся интересов, угрюмого разврата, сокровенных преступлений, среди всего
этого кромешного ада бессмысленной и ненормальной жизни…
— Гм! Ирритация [здесь: досадно]. Прежние большие несчастия (я подробно и откровенно рассказал доктору многое из
истории Нелли, и рассказ мой очень поразил его), все
это в связи, и вот от
этого и болезнь. Покамест единственное средство — принимать порошки, и она должна принять порошок. Я пойду и еще раз постараюсь внушить ей ее обязанность слушаться медицинских советов и… то есть говоря вообще… принимать порошки.
— Оттого что все
это на других не похоже. Вспомни ее
историю, сообрази все и поверишь. Она росла не так, как мы с тобой…
Это человек, сочувствующий всему прекрасному, поверьте мне, — щедрый, почтенный старичок, способный ценить достоинство и еще даже недавно благороднейшим образом обошелся с вашим отцом в одной
истории.
Засверкали глазенки у татарчонка, а Печорин будто не замечает; я заговорю о другом, а он, смотришь, тотчас собьет разговор на лошадь Казбича.
Эта история продолжалась всякий раз, как приезжал Азамат. Недели три спустя стал я замечать, что Азамат бледнеет и сохнет, как бывает от любви в романах-с. Что за диво?..
— Это все вздор и клевета! — вспыхнул Лебезятников, который постоянно трусил напоминания об
этой истории, — и совсем это не так было! Это было другое… Вы не так слышали; сплетня! Я просто тогда защищался. Она сама первая бросилась на меня с когтями… Она мне весь бакенбард выщипала… Всякому человеку позволительно, надеюсь, защищать свою личность. К тому же я никому не позволю с собой насилия… По принципу. Потому это уж почти деспотизм. Что ж мне было: так и стоять перед ней? Я ее только отпихнул.
Неточные совпадения
Слова ли Чичикова были на
этот раз так убедительны, или же расположение духа у Андрея Ивановича было как-то особенно настроено к откровенности, — он вздохнул и сказал, пустивши кверху трубочный дым: «На все нужно родиться счастливцем, Павел Иванович», — и рассказал все, как было, всю
историю знакомства с генералом и разрыв.
— Извините, я не очень понимаю… что ж
это выходит,
историю какого-нибудь времени, или отдельные биографии, и притом всех ли, или только участвовавших в двенадцатом году?
Скандалы, соблазны, и все так замешалось и сплелось вместе с
историей Чичикова, с мертвыми душами, что никоим образом нельзя было понять, которое из
этих дел было главнейшая чепуха: оба казались равного достоинства.
Родятся ли уже сами собою такие характеры или создаются потом, как отвечать на
это. Я думаю, что лучше вместо ответа рассказать
историю детства и воспитания Андрея Ивановича.
Он слушал и химию, и философию прав, и профессорские углубления во все тонкости политических наук, и всеобщую
историю человечества в таком огромном виде, что профессор в три года успел только прочесть введение да развитие общин каких-то немецких городов; но все
это оставалось в голове его какими-то безобразными клочками.