Неточные совпадения
— Наташенька, деточка моя, дочка моя, милочка, что
с тобою! — вскричал он наконец, и слезы градом хлынули из глаз его. — Отчего ты тоскуешь? Отчего плачешь и день и ночь? Ведь я все вижу; я ночей не сплю, встаю и слушаю у
твоей комнаты!.. Скажи мне все, Наташа, откройся мне во всем, старику, и мы…
Это еще последнее дело, а знаешь ли ты, Наташа… (о боже, да ведь ты все это знаешь!) знаешь ли, что князь заподозрил
твоего отца и мать, что они сами, нарочно, сводили тебя
с Алешей, когда Алеша гостил у вас в деревне?
— Ах, как мне хотелось тебя видеть! — продолжала она, подавив свои слезы. — Как ты похудел, какой ты больной, бледный; ты в самом деле был нездоров, Ваня? Что ж я, и не спрошу! Все о себе говорю; ну, как же теперь
твои дела
с журналистами? Что
твой новый роман, подвигается ли?
—
Твой дедушка? да ведь он уже умер! — сказал я вдруг, совершенно не приготовившись отвечать на ее вопрос, и тотчас раскаялся.
С минуту стояла она в прежнем положении и вдруг вся задрожала, но так сильно, как будто в ней приготовлялся какой-нибудь опасный нервический припадок. Я схватился было поддержать ее, чтоб она не упала. Через несколько минут ей стало лучше, и я ясно видел, что она употребляет над собой неестественные усилия, скрывая передо мною свое волнение.
— Ты ведь говорил, Ваня, что он был человек хороший, великодушный, симпатичный,
с чувством,
с сердцем. Ну, так вот они все таковы, люди-то
с сердцем, симпатичные-то
твои! Только и умеют, что сирот размножать! Гм… да и умирать-то, я думаю, ему было весело!.. Э-э-эх! Уехал бы куда-нибудь отсюда, хоть в Сибирь!.. Что ты, девочка? — спросил он вдруг, увидев на тротуаре ребенка, просившего милостыню.
— Довольно бы того хоть увидать, а там я бы и сама угадала. Послушай: я ведь так глупа стала; хожу-хожу здесь, все одна, все одна, — все думаю; мысли как какой-то вихрь, так тяжело! Я и выдумала, Ваня: нельзя ли тебе
с ней познакомиться? Ведь графиня (тогда ты сам рассказывал) хвалила
твой роман; ты ведь ходишь иногда на вечера к князю Р***; она там бывает. Сделай, чтоб тебя ей там представили. А то, пожалуй, и Алеша мог бы тебя
с ней познакомить. Вот ты бы мне все и рассказал про нее.
Это все намеки на то, что я, как сошелся
с тобой, Наташа, то всех их бросил; что это, стало быть,
твое влияние.
Такое невероятное признание от Катерины Федоровны и, наконец, в такую минуту, разумеется, было вызвано чрезвычайною странностию
твоего объяснения
с нею.
— Стало быть, он очень любил
твою мамашу? Как же он не жил
с нею?
— Так
с ним-то мамаша
твоя и ушла от дедушки?
— Неправда, неправда; стыдно, отец, так говорить! —
с жаром вскричал Алеша, — я подозреваю
твою мысль! А об этом миллионе действительно был у нас разговор, и долго решали: как его употребить? Решили наконец, что прежде всего на общественное просвещение…
Теперь уже я трепещу, когда подумаю о
твоей будущности
с Натальей Николаевной: я поторопился; я вижу, что вы очень несходны между собою.
Я уж и не говорю о
твоей судьбе, но подумай, если только в тебе честные намерения, вместе
с собой ты губишь и Наталью Николаевну, решительно губишь!
Ты даже признался о
твоем споре
с Катериной Федоровной, что Наталья Николаевна так любит тебя, так великодушна, что простит тебе
твой проступок.
— Да, Алеша, — продолжала она
с тяжким чувством. — Теперь он прошел между нами и нарушил весь наш мир, на всю жизнь. Ты всегда в меня верил больше, чем во всех; теперь же он влил в
твое сердце подозрение против меня, недоверие, ты винишь меня, он взял у меня половину
твоего сердца. Черная кошкапробежала между нами.
— Полно, Алеша, будь у ней, когда хочешь. Я не про то давеча говорила. Ты не понял всего. Будь счастлив
с кем хочешь. Не могу же я требовать у
твоего сердца больше, чем оно может мне дать…
— Наташа, ты ангел, а я
твоего пальчика не стою! — вскричал Алеша
с восторгом и
с раскаянием.
Расскажи им, как
твою мать оставил злой человек, как она умирала в подвале у Бубновой, как вы
с матерью вместе ходили по улицам и просили милостыню; что говорила она тебе и о чем просила тебя, умирая…
— Я знаю, Нелли, что
твою мать погубил злой человек, злой и безнравственный, но знаю тоже, что она отца своего любила и почитала, —
с волнением произнес старик, продолжая гладить Нелли по головке и не стерпев, чтоб не бросить нам в эту минуту этот вызов. Легкая краска покрыла его бледные щеки; он старался не взглядывать на нас.
— Что ж, — заметил Николай Сергеич неровным голосом,
с какою-то раздражительною резкостью, — что ж,
твоя мать оскорбила своего отца, и он за дело отверг ее…
— Так и надо, — сказала Анна Андреевна, не смотря на Николая Сергеича и крепко прижимая к себе Нелли, — так и надо
с ним;
твой дедушка был злой и жестокосердый…
Душу бы из себя
с кровью вынул, сердце свое располосовал да к ногам
твоим положил бы!..
— Но ведь
твой дедушка уж умер, Нелли, — сказал я, выслушав ее
с удивлением.
Неточные совпадения
Как грустно мне
твое явленье, // Весна, весна! пора любви! // Какое томное волненье // В моей душе, в моей крови! //
С каким тяжелым умиленьем // Я наслаждаюсь дуновеньем // В лицо мне веющей весны // На лоне сельской тишины! // Или мне чуждо наслажденье, // И всё, что радует, живит, // Всё, что ликует и блестит, // Наводит скуку и томленье // На душу мертвую давно, // И всё ей кажется темно?
Татьяна, милая Татьяна! //
С тобой теперь я слезы лью; // Ты в руки модного тирана // Уж отдала судьбу свою. // Погибнешь, милая; но прежде // Ты в ослепительной надежде // Блаженство темное зовешь, // Ты негу жизни узнаешь, // Ты пьешь волшебный яд желаний, // Тебя преследуют мечты: // Везде воображаешь ты // Приюты счастливых свиданий; // Везде, везде перед тобой //
Твой искуситель роковой.
Чей взор, волнуя вдохновенье, // Умильной лаской наградил //
Твое задумчивое пенье? // Кого
твой стих боготворил?» // И, други, никого, ей-богу! // Любви безумную тревогу // Я безотрадно испытал. // Блажен, кто
с нею сочетал // Горячку рифм: он тем удвоил // Поэзии священный бред, // Петрарке шествуя вослед, // А муки сердца успокоил, // Поймал и славу между тем; // Но я, любя, был глуп и нем.
Она зари не замечает, // Сидит
с поникшею главой // И на письмо не напирает // Своей печати вырезной. // Но, дверь тихонько отпирая, // Уж ей Филипьевна седая // Приносит на подносе чай. // «Пора, дитя мое, вставай: // Да ты, красавица, готова! // О пташка ранняя моя! // Вечор уж как боялась я! // Да, слава Богу, ты здорова! // Тоски ночной и следу нет, // Лицо
твое как маков цвет». —
Так, полдень мой настал, и нужно // Мне в том сознаться, вижу я. // Но так и быть: простимся дружно, // О юность легкая моя! // Благодарю за наслажденья, // За грусть, за милые мученья, // За шум, за бури, за пиры, // За все, за все
твои дары; // Благодарю тебя. Тобою, // Среди тревог и в тишине, // Я насладился… и вполне; // Довольно!
С ясною душою // Пускаюсь ныне в новый путь // От жизни прошлой отдохнуть.