Неточные совпадения
Старик уже отбросил все мечты о высоком: «С первого шага видно, что далеко кулику до Петрова дня; так себе, просто рассказец; зато сердце захватывает, — говорил он, — зато становится понятно и памятно, что кругом происходит; зато познается, что самый забитый, последний человек есть тоже человек и называется брат мой!» Наташа слушала, плакала и под столом, украдкой, крепко
пожимала мою
руку.
Я жадно в него всматривался, хоть и видел его много раз до этой минуты; я смотрел в его глаза, как будто его взгляд мог разрешить все мои недоумения, мог разъяснить мне: чем, как этот ребенок мог очаровать ее, мог зародить в ней такую безумную любовь — любовь до забвения самого первого долга, до безрассудной жертвы всем, что было для Наташи до сих пор самой полной святыней? Князь взял меня за обе
руки, крепко
пожал их, и его взгляд, кроткий и ясный, проник в мое сердце.
Тут он опять
пожал мне
руку, и в прекрасных глазах его просияло доброе, прекрасное чувство. Он так доверчиво протягивал мне
руку, так верил, что я ему друг!
— А как я-то счастлив! Я более и более буду узнавать вас! но… иду! И все-таки я не могу уйти, чтоб не
пожать вашу
руку, — продолжал он, вдруг обращаясь ко мне. — Извините! Мы все теперь говорим так бессвязно… Я имел уже несколько раз удовольствие встречаться с вами, и даже раз мы были представлены друг другу. Не могу выйти отсюда, не выразив, как бы мне приятно было возобновить с вами знакомство.
Я поклонился. Мне самому казалось, что теперь я уже не мог избежать его знакомства. Он
пожал мне
руку, молча поклонился Наташе и вышел с видом оскорбленного достоинства.
Он как-то уж слишком крепко
пожал мне
руку, перемигнулся с Маслобоевым и вышел.
Пожав мне
руку, Катя с какою-то поспешностью отошла от меня и села в другом конце комнаты, вместе с Алешей.
И много еще мы говорили с ней. Она мне рассказала чуть не всю свою жизнь и с жадностью слушала мои рассказы. Все требовала, чтоб я всего более рассказывал ей про Наташу и про Алешу. Было уже двенадцать часов, когда князь подошел ко мне и дал знать, что пора откланиваться. Я простился. Катя горячо
пожала мне
руку и выразительно на меня взглянула. Графиня просила меня бывать; мы вышли вместе с князем.
Он взял свою фуражку и
пожал мне
руку. Он был как убитый; Нелли страшно оскорбила его; все поднялось во мне...
«Я сидела и слушала, — рассказывала мне Наташа, — но я сначала, право, как будто не понимала его. Помню только, что пристально, пристально глядела на него. Он взял мою
руку и начал
пожимать ее в своей. Это ему, кажется, было очень приятно. Я же до того была не в себе, что и не подумала вырвать у него
руку».
Потом вдруг вздохнет, оглянется вокруг себя сознательно, поглядит на него,
пожмет руку, улыбнется, и опять явится бодрость, смех, и она уже владеет собой.
Чертопханов дрожал, как в лихорадке; пот градом катился с его лица и, мешаясь со слезами, терялся в его усах. Он
пожимал руки Лейбе, он умолял, он чуть не целовал его… Он пришел в исступление. Жид попытался было возражать, уверять, что ему никак невозможно отлучиться, что у него дела… Куда! Чертопханов и слышать ничего не хотел. Нечего было делать: согласился бедный Лейба.
Вошел местный товарищ прокурора Брюн де Сент-Ипполит, щеголь и красавец, — Тагильский протянул руку за письмом, спрашивая: — Не знаете? — Вопрос прозвучал утвердительно, и это очень обрадовало Самгина, он крепко
пожал руку щеголя и на его вопрос: «Как — Париж, э?» — легко ответил:
Неточные совпадения
Он насильно
пожал ему
руку, и прижал ее к сердцу, и благодарил его за то, что он дал ему случай увидеть на деле ход производства; что передрягу и гонку нужно дать необходимо, потому что способно все задремать и пружины сельского управленья заржавеют и ослабеют; что вследствие этого события пришла ему счастливая мысль: устроить новую комиссию, которая будет называться комиссией наблюдения за комиссиею построения, так что уже тогда никто не осмелится украсть.
— Очень не дрянь, — сказал Чичиков,
пожав ему
руку.
Он на пороге остановился: ему хотелось
пожать мне
руку… и если б я показал ему малейшее на это желание, то он бросился бы мне на шею; но я остался холоден, как камень, — и он вышел.
Около семи часов вечера я гулял на бульваре. Грушницкий, увидав меня издали, подошел ко мне: какой-то смешной восторг блистал в его глазах. Он крепко
пожал мне
руку и сказал трагическим голосом:
Я бы дорого дал, чтоб в эту минуту
пожать ее
руку.