Неточные совпадения
В самом деле, это
был премилейший мальчик: красавчик собою, слабый и нервный, как женщина, но
вместе с тем веселый и простодушный, с душою отверстою и способною к благороднейшим ощущениям, с сердцем любящим, правдивым и признательным, — он сделался идолом в доме Ихменевых.
Наташа вздрогнула, вскрикнула, вгляделась в приближавшегося Алешу и вдруг, бросив мою руку, пустилась к нему. Он тоже ускорил шаги, и через минуту она
была уже в его объятиях. На улице, кроме нас, никого почти не
было. Они целовались, смеялись; Наташа смеялась и плакала, все
вместе, точно они встретились после бесконечной разлуки. Краска залила ее бледные щеки; она
была как исступленная… Алеша заметил меня и тотчас же ко мне подошел.
Я с недоумением и тоскою смотрел на него. Наташа умоляла меня взглядом не судить его строго и
быть снисходительнее. Она слушала его рассказы с какою-то грустною улыбкой, а
вместе с тем как будто и любовалась им, так же как любуются милым, веселым ребенком, слушая его неразумную, но милую болтовню. Я с упреком поглядел на нее. Мне стало невыносимо тяжело.
Все это привидение чрезвычайно ярко и отчетливо нарисовалось внезапно в моем воображении, а
вместе с тем вдруг установилась во мне самая полная, самая неотразимая уверенность, что все это непременно, неминуемо случится, что это уж и случилось, но только я не вижу, потому что стою задом к двери, и что именно в это самое мгновение, может
быть, уже отворяется дверь.
— Да, и Азорка тоже умер, — отвечал я, и мне показался странным ее вопрос: точно и она
была уверена, что Азорка непременно должен
был умереть
вместе с стариком. Выслушав мой ответ, девочка неслышно вышла из комнаты, осторожно притворив за собою дверь.
— Я, видишь, Ваня, обещал Анне Андреевне, — начал он, немного путаясь и сбиваясь, — обещал ей… то
есть, мы согласились
вместе с Анной Андреевной сиротку какую-нибудь на воспитание взять… так, какую-нибудь; бедную то
есть и маленькую, в дом, совсем; понимаешь?
— Пусть мы
вместе, все
вместе расстанемся! — перебила она с сверкающим взглядом. — Я сама его благословлю на это. Но тяжело, Ваня, когда он сам, первый, забудет меня? Ах, Ваня, какая это мука! Я сама не понимаю себя: умом выходит так, а на деле не так! Что со мною
будет!
— Да, он наш искренний друг, и мы должны
быть все
вместе! — отвечала с глубоким чувством Наташа. Бедненькая! Она так и засияла от радости, когда увидела, что князь не забыл подойти ко мне. Как она любила меня!
Жест его
был как-то выделанно удалой, а
вместе с тем в настоящую минуту он, видимо, сдерживал себя, всего более желая себе придать вид чрезвычайной деловитости и солидности.
И вчера и третьего дня, как приходила ко мне, она на иные мои вопросы не проговаривала ни слова, а только начинала вдруг смотреть мне в глаза своим длинным, упорным взглядом, в котором
вместе с недоумением и диким любопытством
была еще какая-то странная гордость.
В назначенное время я сходил за лекарством и
вместе с тем в знакомый трактир, в котором я иногда обедал и где мне верили в долг. В этот раз, выходя из дому, я захватил с собой судки и взял в трактире порцию супу из курицы для Елены. Но она не хотела
есть, и суп до времени остался в печке.
Она
была чрезвычайно удивлена, и
вместе с тем мне показалось, ей
было чего-то ужасно стыдно. Но что-то мягкое, нежное засветилось в глазах ее. Видя, что она молчит, я отвернулся к столу. Поступок мой, видимо, поразил ее. Но она с усилием превозмогала себя и сидела, опустив глаза в землю.
Она говорила о долге, о назначении нашем, о том, что мы все должны служить человечеству, и так как мы совершенно сошлись, в какие-нибудь пять-шесть часов разговора, то кончили тем, что поклялись друг другу в вечной дружбе и в том, что во всю жизнь нашу
будем действовать
вместе!
— А она… ну, вот и они-то… девушка и старичок, — шептала она, продолжая как-то усиленнее пощипывать меня за рукав, — что ж, они
будут жить
вместе? И не
будут бедные?
Но в ту же минуту и засмеялась, — и плакала и смеялась — все
вместе. Мне тоже
было и смешно и как-то… сладко. Но она ни за что не хотела поднять ко мне голову, и когда я стал
было отрывать ее личико от моего плеча, она все крепче приникала к нему и все сильнее и сильнее смеялась.
— Пеший конному не товарищ! Александра Семеновна, мы остаемся
вместе и
будем обожать друг друга. А это генерал! Нет, Ваня, я соврал; ты не генерал, а я — подлец! Посмотри, на что я похож теперь? Что я перед тобой? Прости, Ваня, не осуди и дай излить.
Вместе с тем я
был твердо уверен, что дипломат непременно не заметит моего возражения, а может
быть, даже и самого меня.
— Ах, боже мой, да я сейчас и поеду. Я ведь сказал, что здесь только одну минутку пробуду, на вас обоих посмотрю, как вы
вместе будете говорить, а там и туда.
Любопытно
было бы заглянуть в эту рассуждающую головку и подсмотреть, как смешивались там совершенно детские идеи и представления с серьезно выжитыми впечатлениями и наблюдениями жизни (потому что Катя уже жила), а
вместе с тем и с идеями, еще ей не знакомыми, не выжитыми ею, но поразившими ее отвлеченно, книжно, которых уже должно
было быть очень много и которые она, вероятно, принимала за выжитые ею самою.
Скажите же, во-первых (это главное), как по вашему мнению:
будут Алеша и Наташа
вместе счастливы или нет?
И много еще мы говорили с ней. Она мне рассказала чуть не всю свою жизнь и с жадностью слушала мои рассказы. Все требовала, чтоб я всего более рассказывал ей про Наташу и про Алешу.
Было уже двенадцать часов, когда князь подошел ко мне и дал знать, что пора откланиваться. Я простился. Катя горячо пожала мне руку и выразительно на меня взглянула. Графиня просила меня бывать; мы вышли
вместе с князем.
Не могу удержаться от странного и, может
быть, совершенно не идущего к делу замечания. Из трехчасового моего разговора с Катей я вынес, между прочим, какое-то странное, но
вместе с тем глубокое убеждение, что она до того еще вполне ребенок, что совершенно не знает всей тайны отношений мужчины и женщины. Это придавало необыкновенную комичность некоторым ее рассуждениям и вообще серьезному тону, с которым она говорила о многих очень важных вещах…
Мучительно сжалось мое сердце; как будто что-то дорогое, что я любил, лелеял и миловал,
было опозорено и оплевано передо мной в эту минуту, но
вместе с тем и слезы потекли из глаз моих.
Знаешь, Ваня, я тебе признаюсь в одном: помнишь, у нас
была ссора, три месяца назад, когда он
был у той, как ее, у этой Минны… я узнала, выследила, и веришь ли: мне ужасно
было больно, а в то же время как будто и приятно… не знаю, почему… одна уж мысль, что он тоже, как большойкакой-нибудь,
вместе с другими большимипо красавицам разъезжает, тоже к Минне поехал!
Иногда он вдруг принимался утешать ее, говорил, что едет только на месяц или много что на пять недель, что приедет летом, тогда
будет их свадьба, и отец согласится, и, наконец, главное, что ведь он послезавтра приедет из Москвы, и тогда целых четыре дня они еще пробудут
вместе и что, стало
быть, теперь расстаются на один только день…
И дедушка сам сбирал
вместе со мной, и сказал мне, что тут всего должно
быть семь гривен, и сам ушел.
Он силился доказать, что союз их невозможен, что посторонние, враждебные влияния сильнее всего и что, наконец, так и должно
быть: и он и Наташа
вместе будут несчастны, потому что они неровня.
— Поедем, поедем, друзья мои, поедем! — заговорил он, обрадовавшись. — Вот только ты, Ваня, только с тобой расставаться больно… (Замечу, что он ни разу не предложил мне ехать с ними
вместе, что, судя по его характеру, непременно бы сделал… при других обстоятельствах, то
есть если б не знал моей любви к Наташе.)
Дурачина Генрих нарочно об этом скрывал и только намекал, ну, а из этих намеков, из всего-то
вместе взятого, стала выходить для меня небесная гармония: князь ведь
был на Смитихе-то женат!
«Мы бы могли
быть навеки счастливы
вместе!»