Неточные совпадения
Если б его вздумали попросить посерьезнее довезти кого-нибудь версты две на своих плечах,
то он бы, может быть, и довез: он был так добр,
что в иной раз готов был решительно все отдать по первому спросу и поделиться чуть не последней рубашкой с первым желающим.
Маменька долго не благословляла его на женитьбу, проливала горькие слезы, укоряла его в эгоизме, в неблагодарности, в непочтительности; доказывала,
что имения его, двухсот пятидесяти душ, и без
того едва достаточно на содержание его семейства (
то есть на содержание его маменьки, со всем ее штабом приживалок, мосек, шпицев, китайских кошек и проч.), и среди этих укоров, попреков и взвизгиваний вдруг, совершенно неожиданно, вышла замуж сама, прежде женитьбы сына, будучи уже сорока двух лет от роду.
Почти без всяких средств, владея сотней разоренных душ, он сложил руки и во всю остальную жизнь, целые двенадцать лет, никогда не справлялся,
чем он живет, кто содержит его; а между
тем требовал жизненных удобств, не ограничивал расходов, держал карету.
Впрочем, ей всего более нравилось
то,
что он генерал, а она по нем — генеральша.
Но достоверно известно только
то,
что ему ничего не удалось и
что наконец он принужден был поступить к генералу в качестве чтеца и мученика.
Правда, впоследствии, по смерти генерала, когда сам Фома совершенно неожиданно сделался вдруг важным и чрезвычайным лицом, он не раз уверял нас всех,
что, согласясь быть шутом, он великодушно пожертвовал собою дружбе;
что генерал был его благодетель; это был человек великий, непонятный и
что одному ему, Фоме, доверял он сокровеннейшие тайны души своей;
что, наконец, если он, Фома, и изображал собою, по генеральскому востребованию, различных зверей и иные живые картины,
то единственно, чтоб развлечь и развеселить удрученного болезнями страдальца и друга.
Генерал догадывался о
том,
что происходит в задних комнатах, и еще беспощаднее тиранил своего приживальщика.
Ужасно, ужасно! но всего ужаснее
то — позвольте это вам сказать откровенно, полковник, — всего ужаснее
то,
что вы стоите теперь передо мною, как бесчувственный столб, разиня рот и хлопая глазами,
что даже неприлично, тогда как при одном предположении подобного случая вы бы должны были вырвать с корнем волосы из головы своей и испустить ручьи…
что я говорю! реки, озера, моря, океаны слез!..
Разумеется, кончилось
тем,
что генеральша, вместе с своими приживалками, собачонками, с Фомой Фомичом и с девицей Перепелицыной, своей главной наперсницей, осчастливила наконец своим прибытием Степанчиково.
Однако ж позвольте спросить: уверены ли вы,
что те, которые уже совершенно смирились и считают себе за честь и за счастье быть вашими шутами, приживальщиками и прихлебателями, — уверены ли вы,
что они уже совершенно отказались от всякого самолюбия?
Но я сказал,
что Фома Фомич есть к
тому же и исключение из общего правила.
Не знаю, но надо полагать,
что Фоме Фомичу не удалось еще и прежде литературы; может быть, и на других карьерах он получал одни только щелчки вместо жалованья или что-нибудь еще
того хуже.
Это мне, впрочем, неизвестно; но я впоследствии справлялся и наверно знаю,
что Фома действительно сотворил когда-то в Москве романчик, весьма похожий на
те, которые стряпались там в тридцатых годах ежегодно десятками, вроде различных «Освобождений Москвы», «Атаманов Бурь», «Сыновей любви, или Русских в 1104 году» и проч. и проч., романов, доставлявших в свое время приятную пищу для остроумия барона Брамбеуса.
Я знаю, он серьезно уверил дядю,
что ему, Фоме, предстоит величайший подвиг, подвиг, для которого он и на свет призван и к совершению которого понуждает его какой-то человек с крыльями, являющийся ему по ночам, или что-то вроде
того.
Хвастался он до нелепости, ломался до невозможности, требовал птичьего молока, тиранствовал без меры, и дошло до
того,
что добрые люди, еще не быв свидетелями всех этих проделок, а слушая только россказни, считали все это за чудо, за наваждение, крестились и отплевывались.
Мало
того,
что дядя был добр до крайности — это был человек утонченной деликатности, несмотря на несколько грубую наружность, высочайшего благородства, мужества испытанного.
Впрочем, бесхарактерен и малодушен он был, единственно когда дело шло о его собственных выгодах, которыми он пренебрегал в высочайшей степени, за
что всю жизнь подвергался насмешкам, и даже нередко от
тех, для которых жертвовал этими выгодами.
Когда же, после многих страданий, он решался наконец увериться,
что обманувший его человек бесчестен,
то прежде всех обвинял себя, а нередко и одного себя.
Начали с
того,
что тотчас же доказали дяде,
что он груб, нетерпелив, невежествен и, главное, эгоист в высочайшей степени.
Замечательно
то,
что идиотка-старуха сама верила
тому,
что она проповедовала.
Убедили дядю и в
том,
что Фома ниспослан ему самим Богом для спасения души его и для усмирения его необузданных страстей,
что он горд, тщеславится своим богатством и способен попрекнуть Фому Фомича куском хлеба.
Вдвое надо быть деликатнее с человеком, которого одолжаешь…
то есть…
что я! какое одолжаешь!.. опять соврал! вовсе не одолжаешь; он меня, напротив, одолжает
тем,
что живет у меня, а не я его!
Все странности Фомы, все неблагородные его выходки дядя тотчас же приписал его прежним страданиям, его унижению, его озлоблению… он тотчас же решил в нежной и благородной душе своей,
что с страдальца нельзя и спрашивать как с обыкновенного человека;
что не только надо прощать ему, но, сверх
того, надо кротостью уврачевать его раны, восстановить его, примирить его с человечеством.
— Сочинение пишет! — говорит он, бывало, ходя на цыпочках еще за две комнаты до кабинета Фомы Фомича. — Не знаю,
что именно, — прибавлял он с гордым и таинственным видом, — но, уж верно, брат, такая бурда…
то есть в благородном смысле бурда. Для кого ясно, а для нас, брат, с тобой такая кувыркалегия,
что… Кажется, о производительных силах каких-то пишет — сам говорил. Это, верно, что-нибудь из политики. Да, грянет и его имя! Тогда и мы с тобой через него прославимся. Он, брат, мне это сам говорил…
Тому показалось,
что с бакенбардами дядя похож на француза и
что поэтому в нем мало любви к отечеству.
— Пехтерь! — повторил Фома Фомич, однако ж смягчился. — Жалованье жалованью розь, посконная ты голова! Другой и в генеральском чине, да ничего не получает, — значит, не за
что: пользы царю не приносит. А я вот двадцать тысяч получал, когда у министра служил, да и
тех не брал, потому я из чести служил, свой был достаток. Я жалованье свое на государственное просвещение да на погорелых жителей Казани пожертвовал.
— Сорок лет прожил и до сих пор, до самой
той поры, как тебя узнал, все думал про себя,
что человек… ну и все там, как следует.
В детстве моем, когда я осиротел и остался один на свете, дядя заменил мне собою отца, воспитывал меня на свой счет и, словом, сделал для меня
то,
что не всегда сделает и родной отец.
Между
тем я уж слышал от одного дворового человека дяди, приезжавшего по каким-то делам в Петербург,
что у них, в Степанчикове, происходят удивительные вещи.
К
тому же я слышал,
что эта молоденькая гувернантка — прехорошенькая.
С негодованием рассказал он мне про Фому Фомича и тут же сообщил мне одно обстоятельство, о котором я до сих пор еще не имел никакого понятия, именно,
что Фома Фомич и генеральша задумали и положили женить дядю на одной престранной девице, перезрелой и почти совсем полоумной, с какой-то необыкновенной биографией и чуть ли не с полумиллионом приданого;
что генеральша уже успела уверить эту девицу,
что они между собою родня, и вследствие
того переманить к себе в дом;
что дядя, конечно, в отчаянии, но, кажется, кончится
тем,
что непременно женится на полумиллионе приданого;
что, наконец, обе умные головы, генеральша и Фома Фомич, воздвигли страшное гонение на бедную, беззащитную гувернантку детей дяди, всеми силами выживают ее из дома, вероятно, боясь, чтоб полковник в нее не влюбился, а может, и оттого,
что он уже и успел в нее влюбиться.
Не понимаю, почему он и на меня рассердился,
тем более
что видел меня первый раз в жизни и еще не сказал со мною ни слова.
— Гришка! не ворчать под нос! выпорю!.. — закричал он вдруг на своего камердинера, как будто совершенно не слыхав
того,
что я сказал о задержках в дороге.
— За
что ворчать… А
то, небось, нет? Я знаю, за
что ты будешь ворчать: за
то,
что я от обеда уехал, — вот за
что.
Дело в
том,
что человек, выглянувший из кузова, был в нем накрепко заперт и теперь не мог выйти.
Только разве и есть в ней,
что дамский пол: так вот и уважай ее ни за
что, ни про
что, за
то только,
что она дамский пол!
Так из-за
того,
что ученый, уж так непременно и надо заесть неученого?..
И уж как начнет ученым своим языком колотить, так уж та-та-та! тата-та!
то есть такой, я вам скажу, болтливый язык,
что отрезать его да выбросить на навозную кучу, так он и там будет болтать, все будет болтать, пока ворона не склюет.
И ведь добро бы чин на нем был необыкновенный какой-нибудь, — продолжал Бахчеев, снова обращаясь к Фоме Фомичу, от которого он, видимо, не мог отвязаться, — ну тогда хоть по чину простительно; а
то ведь и чинишка-то нет; это я доподлинно знаю,
что нет.
Про это, батюшка, я теперь промолчу: сами увидите; а только
то скверно,
что дело тянет.
— Послушайте: я еще сам почти ничему не верю из
того,
что я теперь говорил. Я это так только, в виде догадки…
— К дядюшке-то? А плюньте на
того, кто вам это сказал! Вы думаете, я постоянный человек, выдержу? В том-то и горе мое,
что я тряпка, а не человек! Недели не пройдет, а я опять туда поплетусь. А зачем? Вот подите: сам не знаю зачем, а поеду; опять буду с Фомой воевать. Это уж, батюшка, горе мое! За грехи мне Господь этого Фомку в наказание послал. Характер у меня бабий, постоянства нет никакого! Трус я, батюшка, первой руки…
А Фомке скажите, чтоб и не встречался со мной; не
то я такую чувствительную встречу ему сочиню,
что он…
Но последних слов уже не было слышно. Коляска, принятая дружно четверкою сильных коней, исчезла в облаках пыли. Подали и мой тарантас; я сел в него, и мы тотчас же проехали городишко. «Конечно, этот господин привирает, — подумал я, — он слишком сердит и не может быть беспристрастным. Но опять-таки все,
что он говорил о дяде, очень замечательно. Вот уж два голоса согласны в
том,
что дядя любит эту девицу… Гм! Женюсь я иль нет?» В этот раз я крепко задумался.
Я уже сказал,
что перед словом «наука» он благоговел самым бескорыстнейшим образом,
тем более бескорыстным,
что сам решительно ничего не знал.
Ну, да наконец, и торговля, промышленность — эти, так сказать, струи…
то есть я хочу сказать,
что как ни верти, а полезно…
— Науками, братец, науками, вообще науками! Я вот только не могу сказать, какими именно, а только знаю,
что науками. Как про железные дороги говорит! И знаешь, — прибавил дядя полушепотом, многозначительно прищуривая правый глаз, — немного эдак, вольных идей! Я заметил, особенно когда про семейное счастье заговорил… Вот жаль,
что я сам мало понял (времени не было), а
то бы рассказал тебе все как по нитке. И, вдобавок, благороднейших свойств человек! Я его пригласил к себе погостить. С часу на час ожидаю.
— Знаю, дядюшка, — отвечал я, с удивлением смотря на всю эту сцену, — только вот
что я думаю: конечно, необразованность есть
то же неряшество; но с другой стороны… учить крестьян астрономии…
Ну и, наконец, гостит у нас, видишь ли, одна Татьяна Ивановна, пожалуй, еще будет нам дальняя родственница — ты ее не знаешь, — девица, немолодая — в этом можно признаться, но… с приятностями девица; богата, братец, так,
что два Степанчикова купит; недавно получила, а до
тех пор горе мыкала.
Да! постой! вот еще к тебе просьба: не кричи на меня там, как давеча здесь кричал, — а? разве уж потом, если захочешь
что заметить, так, наедине, здесь и заметишь; а до
тех пор как-нибудь скрепись, подожди!