— Эх, брат! все это только дрязги и больше ничего! вот, например, я тебе расскажу: теперь он сердится на меня, и за что, как ты думаешь?.. Впрочем, может быть, я и
сам виноват. Лучше я тебе потом расскажу…
Неточные совпадения
— Друг мой, и не спрашивай! после, после! все это после объяснится! Я, может быть, и во многом
виноват, но я хотел поступить как честный человек, и… и… и ты на ней женишься! Ты женишься, если только есть в тебе хоть капля благородства! — прибавил он, весь покраснев от какого-то внезапного чувства, восторженно и крепко сжимая мою руку. — Но довольно, ни слова больше! Все
сам скоро узнаешь. От тебя же будет зависеть… Главное, чтоб ты теперь там понравился, произвел впечатление. Главное, не сконфузься.
Сам рассуди: ну, положим, я
виноват, действительно
виноват — я понимаю все это; я не бесчувственный.
А тут, может быть,
сам Макиавель или какой-нибудь Меркаданте перед ним сидел, и только тем
виноват, что беден и находится в неизвестности…
— Сочинители волтерьянцы-с? — проговорил Ежевикин, немедленно очутившись подле господина Бахчеева. — Совершенную правду изволили изложить, Степан Алексеич. Так и Валентин Игнатьич отзываться намедни изволили. Меня
самого волтерьянцем обозвали — ей-богу-с; а ведь я, всем известно, так еще мало написал-с… то есть крынка молока у бабы скиснет — все господин Вольтер
виноват! Все у нас так-с.
— Ну да уж что!.. Да признаться, — прибавил он после небольшого молчанья, — мне не на кого пенять,
сам виноват. Любил покуражиться!.. Люблю, черт возьми, покуражиться!
Кричат и секунданты, особенно мой: «Как это срамить полк, на барьере стоя, прощения просить; если бы только я это знал!» Стал я тут пред ними пред всеми и уже не смеюсь: «Господа мои, говорю, неужели так теперь для нашего времени удивительно встретить человека, который бы сам покаялся в своей глупости и повинился, в чем
сам виноват, публично?» — «Да не на барьере же», — кричит мой секундант опять.
Неточные совпадения
Думаю: теперь этот человек придет,
сам придет, и очень скоро; коль
виноват, так уж непременно придет.
— Никакой шум и драки у меня не буль, господин капитэн, — затараторила она вдруг, точно горох просыпали, с крепким немецким акцентом, хотя и бойко по-русски, — и никакой, никакой шкандаль, а они пришоль пьян, и это я все расскажит, господин капитэн, а я не
виноват… у меня благородный дом, господин капитэн, и благородное обращение, господин капитэн, и я всегда, всегда
сама не хотель никакой шкандаль.
В один стожище матерый, // Сегодня только сметанный, // Помещик пальцем ткнул, // Нашел, что сено мокрое, // Вспылил: «Добро господское // Гноить? Я вас, мошенников, //
Самих сгною на барщине! // Пересушить сейчас!..» // Засуетился староста: // — Недосмотрел маненичко! // Сыренько:
виноват! — // Созвал народ — и вилами // Богатыря кряжистого, // В присутствии помещика, // По клочьям разнесли. // Помещик успокоился.
Городничий. Ах, боже мой! Я, ей-ей, не
виноват ни душою, ни телом. Не извольте гневаться! Извольте поступать так, как вашей милости угодно! У меня, право, в голове теперь… я и
сам не знаю, что делается. Такой дурак теперь сделался, каким еще никогда не бывал.
— Меня очень занимает вот что, — сказал Левин. — Он прав, что дело наше, то есть рационального хозяйства, нейдет, что идет только хозяйство ростовщическое, как у этого тихонького, или
самое простое. Кто в этом
виноват?