Неточные совпадения
В доме у ней
была своя половина,
где все время полусуществования своего мужа она процветала в обществе приживалок, городских вестовщиц и фиделек.
Каково вам
будет, если она вдруг придет, разумеется, ошибкой — но ведь это может случиться — под ваши же окна и протянет руку свою, тогда как вы, родной сын ее, может
быть, в эту самую минуту утопаете где-нибудь в пуховой перине и… ну, вообще в роскоши!
Только чтоб где-нибудь, как-нибудь первенствовать, прорицать, поковеркаться и похвастаться — вот
была главная потребность его!
Это
был действительно ребенок в сорок лет, экспансивный в высшей степени, всегда веселый, предполагавший всех людей ангелами, обвинявший себя в чужих недостатках и преувеличивавший добрые качества других до крайности, даже предполагавший их там,
где их
быть не могло.
— Гм! Подожди, Гаврила; все это еще, может
быть, уладится; даже непременно, обещаю тебе, уладится! Но…
где же дядюшка?
Чайная
была та самая комната, из которой
был выход на террасу,
где я давеча встретил Гаврилу.
— Ах, дядюшка, вы все с своими науками!.. Вообразите, — продолжал я, с необыкновенною развязностью, любезно осклабляясь и обращаясь снова к Обноскиной, — мой дорогой дядюшка до такой степени предан наукам, что откопал где-то на большой дороге какого-то чудодейственного, практического философа, господина Коровкина; и первое слово сегодня ко мне, после стольких лет разлуки,
было, что он ждет этого феноменального чудодея с каким-то судорожным, можно сказать, нетерпением… из любви к науке, разумеется…
— Гм… Много
есть наук, и все полезных! А я ведь, брат, по правде, и не знал, что такое минералогия! Слышу только, что звонят где-то на чужой колокольне. В чем другом — еще так и сяк, а в науках глуп — откровенно каюсь!
«Уж если, — говорит он, — часто поминаемый Тришин чести своей родной племянницы не мог уберечь, — а та с офицером прошлого года сбежала, — так
где же, говорит,
было ему уберечь казенные вещи?» Это он в бумаге своей так и поместил — ей-богу, не вру-с.
— Долго не изволили мне отвечать-с. За математической задачей какой-то сидели, определяли что-то; видно, головоломная задача
была. Пифагоровы штаны при мне начертили — сам видел. Три раза повторял; уж на четвертый только подняли головку и как будто впервые меня увидали. «Не пойду, говорят, там теперь ученый приехал, так уж
где нам
быть подле такого светила». Так и изволили выразиться, что подле светила.
Ты только теперь, первое время, спрячься куда-нибудь…
побудь где-нибудь — и ничего, все пройдет.
— Ну, так скажи мне теперь: разве Мартын
ест мыло?
Где именно ты видел такого Мартына, который
ест мыло? Говори же, дай мне понятие об этом феноменальном Мартыне!
Рассуждая таким образом, мы дошли до террасы. На дворе
было уже почти совсем темно. Дядя действительно
был один, в той же комнате,
где произошло мое побоище с Фомой Фомичом, и ходил по ней большими шагами. На столах горели свечи. Увидя меня, он бросился ко мне и крепко сжал мои руки. Он
был бледен и тяжело переводил дух; руки его тряслись, и нервическая дрожь пробегала временем по всему его телу.
И дядя вывел меня на террасу, в то самое мгновение, когда Фома входил в комнату. Но каюсь: я не ушел; я решился остаться на террасе,
где было очень темно и, следственно, меня трудно
было увидеть из комнаты. Я решился подслушивать!
— Сообразно? Но равны ли мы теперь между собою? Неужели вы не понимаете, что я, так сказать, раздавил вас своим благородством, а вы раздавили сами себя своим унизительным поступком? Вы раздавлены, а я вознесен.
Где же равенство? А разве можно
быть друзьями без такого равенства? Говорю это, испуская сердечный вопль, а не торжествуя, не возносясь над вами, как вы, может
быть, думаете.
Привезу я ее в благородный, но бедный дом — здесь
есть, в сорока верстах, —
где до свадьбы ее
будут держать в руках и никого до нее до допустят; а между тем я времени терять не
буду: свадьбу уладим в три дня — это можно.
Пораженный известием, я вскочил с кровати, поспешно оделся и сбежал вниз. Думая отыскать дядю в доме,
где, казалось, все еще спали и ничего не знали о происшедшем, я осторожно поднялся на парадное крыльцо и в сенях встретил Настеньку. Одета она
была наскоро, в каком-то утреннем пеньюаре иль шлафроке. Волосы ее
были в беспорядке: видно
было, что она только что вскочила с постели и как будто поджидала кого-то в сенях.
— А то как же? Небось таскать с собой станет такое сокровище? Да на что она ему? оберет ее да и посадит где-нибудь под куст, на дороге — и
был таков, а она и сиди себе под кустом да нюхай цветочки!
— Стипендию учредить! — заревел он с яростью. — Таковский чтоб учредил! Небось сам рад сорвать со всякого встречного… Штанишек нет, а туда же, в стипендию какую-то лезет! Ах ты лоскутник, лоскутник! Вот тебе и покорил нежное сердце! А
где ж она, родительница-то? али спряталась? Не я
буду, если не сидит где-нибудь там, за ширмами, али под кровать со страха залезла…
—
Где,
где она, моя невинность? — подхватил Фома, как будто
был в жару и в бреду. —
Где золотые дни мои?
где ты, мое золотое детство, когда я, невинный и прекрасный, бегал по полям за весенней бабочкой?
где,
где это время? Воротите мне мою невинность, воротите ее!..
—
Где я? — продолжал Фома. — Кто кругом меня? Это буйволы и быки, устремившие на меня рога свои. Жизнь, что же ты такое? Живи, живи,
будь обесчещен, опозорен, умален, избит, и когда засыплют песком твою могилу, тогда только опомнятся люди, и бедные кости твои раздавят монументом!
— Это все от восторга, Фома! — вскричал дядя. — Я, брат, уж и не помню,
где и стою. Слушай, Фома: я обидел тебя. Всей жизни моей, всей крови моей недостанет, чтоб удовлетворить твою обиду, и потому я молчу, даже не извиняюсь. Но если когда-нибудь тебе понадобится моя голова, моя жизнь, если надо
будет броситься за тебя в разверстую бездну, то повелевай и увидишь… Я больше ничего не скажу, Фома.
— Они-с, — отвечал Видоплясов, — имели несчастье присвоить себе чужую собственность-с, за что, несмотря на весь их талант,
были посажены в острог-с,
где безвозвратно погибли-с.
У них
был где-то спорный клочок земли, о котором, впрочем, никогда и не спорили, потому что дядя вполне уступал его, без всяких споров, Степану Алексеевичу.