— Ах, Видоплясов, Видоплясов! что мне с тобой делать? — сказал с сокрушением дядя. — Ну, какие тебе могут
быть обиды? Ведь ты просто с ума сойдешь, в желтом доме жизнь кончишь!
Неточные совпадения
— Ты, впрочем, не рви тетрадку, — сказал он наконец Гавриле. — Подожди и сам
будь здесь: ты, может
быть, еще понадобишься. Друг мой! — прибавил он, обращаясь ко мне, — я, кажется, уж слишком сейчас закричал. Всякое дело надо делать с достоинством, с мужеством, но без криков, без
обид. Именно так. Знаешь что, Сережа: не лучше ли
будет, если б ты ушел отсюда? Тебе все равно. Я тебе потом все сам расскажу — а? как ты думаешь? Сделай это для меня, пожалуйста.
— Но, боже мой! Фома, посуди: ведь я
был разгорячен, фраппирован, я
был вне себя… Но назови же, скажи, чем могу, чем в состоянии я загладить эту
обиду? Научи, изреки…
— Гм! Посмотрим; проэкзаменуем и Коровкина. Но довольно, — заключил Фома, подымаясь с кресла. — Я не могу еще вас совершенно простить, полковник:
обида была кровавая; но я помолюсь, и, может
быть, Бог ниспошлет мир оскорбленному сердцу. Мы поговорим еще завтра об этом, а теперь позвольте уж мне уйти. Я устал и ослаб…
Наконец, позвольте: не вы ли сами сейчас
были в исступлении, что дядюшку вашего заставляют жениться на Татьяне Ивановне, а теперь вдруг заступаетесь за этот брак, говорите о какой-то фамильной
обиде, о чести!
— Друг мой, — отвечал дядя, подняв голову и с решительным видом смотря мне в глаза, — я судил себя в эту минуту и теперь знаю, что должен делать! Не беспокойся,
обиды Насте не
будет — я так устрою…
Избитый, униженный, подозреваемый в оскорблении девицы, за честь которой я, как рыцарь Средних веков, готов
был пролить до капли всю кровь мою, — я решаюсь теперь показать вам, как мстит за свои
обиды Фома Опискин.
— Это все от восторга, Фома! — вскричал дядя. — Я, брат, уж и не помню, где и стою. Слушай, Фома: я обидел тебя. Всей жизни моей, всей крови моей недостанет, чтоб удовлетворить твою
обиду, и потому я молчу, даже не извиняюсь. Но если когда-нибудь тебе понадобится моя голова, моя жизнь, если надо
будет броситься за тебя в разверстую бездну, то повелевай и увидишь… Я больше ничего не скажу, Фома.
— Фома, Фома! — вскричал дядя. — Не убивай меня этим воспоминанием! Я уж говорил тебе, что всей крови моей недостаточно, чтоб омыть эту
обиду.
Будь же великодушен! забудь, прости и останься созерцать наше счастье! Твои плоды, Фома!..
Она слышала от самой Амалии Ивановны, что мать даже обиделась приглашением и предложила вопрос: «Каким образом она могла бы посадить рядом с этой девицейсвою дочь?» Соня предчувствовала, что Катерине Ивановне как-нибудь уже это известно, а обида ей, Соне, значила для Катерины Ивановны более, чем обида ей лично, ее детям, ее папеньке, одним словом,
была обидой смертельною, и Соня знала, что уж Катерина Ивановна теперь не успокоится, «пока не докажет этим шлепохвосткам, что они обе» и т. д. и т. д.
От прежнего промаха ему было только страшно и стыдно, а теперь тяжело, неловко, холодно, уныло на сердце, как в сырую, дождливую погоду. Он дал ей понять, что догадался о ее любви к нему, да еще, может быть, догадался невпопад. Это уже в самом деле
была обида, едва ли исправимая. Да если и впопад, то как неуклюже! Он просто фат.
Так ты и скажи господам Луповицким и другим господам, которы компанию с ними водят, что, мол, тятенька за какую ни на
есть обиду полмиллиона, а надо, так и больше не пожалеет, а обидчика, мол, доедет.
Она подняла. И все это мучительное стыдное, тяжелое вышло так просто и легко! И так мне стала симпатична эта девушка с серьезным лицом и умными, спокойными глазами. Я видел, что для нее в происшедшем не
было обиды и муки, потому что тут была настоящая культурность. Да, она так просто и легко обнажилась передо мною, — но, встретившись случайно в вагоне, наверное, ничего не стала бы рассказывать, подобно той…
Неточные совпадения
— Вы
были замешаны в историю, по случаю нанесения помещику Максимову личной
обиды розгами в пьяном виде.
— Другие тоже не
будут в
обиде, я сам служил, дело знаю…
— Вы отгадали, — отвечал он, — я даже обязан
быть его секундантом, потому что
обида, нанесенная ему, относится и ко мне: я
был с ним вчера ночью, — прибавил он, выпрямляя свой сутуловатый стан.
Не спорю, может
быть, он способствовал ускоренному ходу вещей, так сказать, нравственным влиянием
обиды; но что касается поведения и вообще нравственной характеристики лица, то я с вами согласен.
Ей
было только четырнадцать лет, но это
было уже разбитое сердце, и оно погубило себя, оскорбленное
обидой, ужаснувшею и удивившею это молодое детское сознание, залившею незаслуженным стыдом ее ангельски чистую душу и вырвавшею последний крик отчаяния, не услышанный, а нагло поруганный в темную ночь, во мраке, в холоде, в сырую оттепель, когда выл ветер…