Неточные совпадения
Один из
моих троюродных
братьев, тоже отставной гусар, человек еще молодой, но замотавшийся до невероятной степени и проживавший одно время у дяди, прямо и просто объявил мне, что, по его глубочайшему убеждению, генеральша находилась в непозволительной связи с Фомой Фомичом.
— И не думал; в голове не было! А ты от кого слышал? Раз как-то с языка сорвалось, вот и пошло гулять
мое слово. И отчего им Фома так не мил? Вот подожди, Сергей, я тебя познакомлю, — прибавил он, робко взглянув на меня, как будто уже предчувствуя и во мне врага Фоме Фомичу. — Это,
брат, такой человек…
— Что ж делать, друг
мой! ведь я его не защищаю. Действительно он, может быть, человек с недостатками, и даже теперь, в эту самую минуту… Ах,
брат Сережа, как это все меня беспокоит! И как бы это все могло уладиться, как бы мы все могли быть довольны и счастливы!.. Но, впрочем, кто ж без недостатков? Ведь не золотые ж и мы?
— Поможет, друг
мой, поможет, — это,
брат, уж такой человек; одно слово: человек науки!
Эх,
брат, как выросла
моя Сашурка, хоть сейчас к венцу!
— Здравствуй, здравствуй, братец, — отвечал страдавший за меня дядя, — ведь мы уж здоровались. Да не конфузься, пожалуйста, — прибавил он шепотом, — это,
брат, со всеми случается, да еще как! Бывало, хоть провалиться в ту ж пору!.. Ну, а теперь, маменька, позвольте вам рекомендовать: вот наш молодой человек; он немного сконфузился, но вы его верно полюбите. Племянник
мой, Сергей Александрович, — добавил он, обращаясь ко всем вообще.
Другой господин, тоже еще человек молодой, лет двадцати восьми, был
мой троюродный
брат, Мизинчиков.
А я,
брат, для первого
моего дебюта даже соврал — веришь иль нет?
— Ничего, ничего, Фома, я не сержусь. Я знаю, что ты, как друг, меня останавливаешь, как родной, как
брат. Это я сам позволил тебе, даже просил об этом! Это дельно, дельно! Это для
моей же пользы! Благодарю и воспользуюсь!
— «Ну,
брат, это жена
моя»…
А между тем я, в чистоте
моего сердца, думал до сих пор, что обитаю в вашем доме как друг и как
брат!
— Друг
мой… — засуетился по обыкновению своему дядя, — подожди только две минуты: я,
брат, иду теперь к маменьке… там надо кончить… важное, великое, громадное дело!..
— Да что сказать тебе, друг
мой? Ведь найдет же человек, когда лезть с своими пустяками! Точно ты,
брат Григорий, не мог уж и времени другого найти для своих жалоб? Ну, что я для тебя сделаю? Пожалей хоть ты меня, братец. Ведь я, так сказать, изнурен вами, съеден живьем, целиком! Мочи
моей нет с ними, Сергей!
— Эх,
брат, уж и так кричат, что я о нравственности
моих людей не забочусь! Пожалуй, еще завтра пожалуется на меня, что я не выслушал, и тогда…
Она,
брат, у меня уж полгода теперь вальсирует, голова-то
моя!
— Вот и он! — закричал дядя при
моем появлении. — Слышал,
брат? — прибавил он с каким-то странным выражением в лице.
— Полно,
брат, не греши… Ах, друг
мой! они теперь просто выгонят ее, в наказанье, что не удалось, — понимаешь? Ужас, сколько я предчувствую!
— Ты думаешь? Нет,
брат Сергей, это дело деликатное, ужасно деликатное! Гм!.. А знаешь, хоть и тосковал я, а как-то всю ночь сердце сосало от какого-то счастия!.. Ну, прощай, лечу. Ждут; я уж и так опоздал. Только так забежал, слово с тобой перебросить. Ах, боже
мой! — вскричал он, возвращаясь. — Главное-то я и забыл! Знаешь что: ведь я ему писал, Фоме-то!
— Ночью; а утром, чем свет, и письмо отослал с Видоплясовым. Я, братец, все изобразил, на двух листах, все рассказал, правдиво и откровенно, — словом, что я должен, то есть непременно должен, — понимаешь? — сделать предложение Настеньке. Я умолял его не разглашать о свидании в саду и обращался ко всему благородству его души, чтоб помочь мне у маменьки. Я,
брат, конечно, худо написал, но я написал от всего
моего сердца и, так сказать, облил
моими слезами…
— Это все от восторга, Фома! — вскричал дядя. — Я,
брат, уж и не помню, где и стою. Слушай, Фома: я обидел тебя. Всей жизни
моей, всей крови
моей недостанет, чтоб удовлетворить твою обиду, и потому я молчу, даже не извиняюсь. Но если когда-нибудь тебе понадобится
моя голова,
моя жизнь, если надо будет броситься за тебя в разверстую бездну, то повелевай и увидишь… Я больше ничего не скажу, Фома.
— Да, Фома! — подхватил Бахчеев, — прости и ты меня, дурака! не знал я тебя, не знал! Ты, Фома Фомич, не только ученый, но и — просто герой! Весь дом
мой к твоим услугам. А лучше всего приезжай-ка,
брат, ко мне послезавтра, да уж и с матушкой-генеральшей, да уж и с женихом и невестой, — да чего тут! всем домом ко мне! то есть вот как пообедаем, — заранее не похвалюсь, а одно скажу: только птичьего молока для вас не достану! Великое слово даю!
— Это я,
брат, ему тогда дал взаймы, на станции: у него недостало. Разумеется, он вышлет с первой же почтой… Ах, боже
мой, как мне жаль! Не послать ли в погоню, Сережа?
Неточные совпадения
Хлестаков (защищая рукою кушанье).Ну, ну, ну… оставь, дурак! Ты привык там обращаться с другими: я,
брат, не такого рода! со мной не советую… (Ест.)Боже
мой, какой суп! (Продолжает есть.)Я думаю, еще ни один человек в мире не едал такого супу: какие-то перья плавают вместо масла. (Режет курицу.)Ай, ай, ай, какая курица! Дай жаркое! Там супу немного осталось, Осип, возьми себе. (Режет жаркое.)Что это за жаркое? Это не жаркое.
Г-жа Простакова. Батюшка
мой! Да что за радость и выучиться? Мы это видим своими глазами в нашем краю. Кто посмышленее, того свои же
братья тотчас выберут еще в какую-нибудь должность.
Милон. Ба! Это наш
брат служивый! Откуда взялся, друг
мой?
Брат лег и ― спал или не спал ― но, как больной, ворочался, кашлял и, когда не мог откашляться, что-то ворчал. Иногда, когда он тяжело вздыхал, он говорил: «Ах, Боже
мой» Иногда, когда мокрота душила его, он с досадой выговаривал: «А! чорт!» Левин долго не спал, слушая его. Мысли Левина были самые разнообразные, но конец всех мыслей был один: смерть.
— Ну вот, графиня, вы встретили сына, а я
брата, — весело сказала она. — И все истории
мои истощились; дальше нечего было бы рассказывать.