Неточные совпадения
В
ту же минуту добрая тетушка, Прасковья Ильинична, не вытерпела, бросила разливать чай и кинулась было ко мне лобызать меня; но я еще не успел ей сказать двух слов,
как тотчас
же раздался визгливый голос девицы Перепелицыной, пропищавшей, что «видно, Прасковья Ильинична забыли-с маменьку-с (генеральшу), что маменька-с требовали чаю-с,
а вы и не наливаете-с,
а они ждут-с», и Прасковья Ильинична, оставив меня, со всех ног бросилась к своим обязанностям.
— Вы уж изволите знать мою главную черту, благодетель: подлец, настоящий подлец! Ведь я,
как вхожу, так уж тотчас
же главную особу в доме ищу, к ней первой и стопы направляю, чтоб таким образом, с первого шагу милости и протекцию приобрести. Подлец, батюшка, подлец, благодетель! Позвольте, матушка барыня, ваше превосходительство, платьице ваше поцеловать,
а то я губами-то ручку вашу, золотую, генеральскую замараю.
— То-то, батюшка! Коли я шут, так и другой кто-нибудь тут!
А вы меня уважайте: я еще не такой подлец,
как вы думаете. Оно, впрочем, пожалуй, и шут. Я — раб, моя жена — рабыня, к
тому же, польсти, польсти! вот оно что: все-таки что-нибудь выиграешь, хоть ребятишкам на молочишко. Сахару, сахару-то побольше во все подсыпайте, так оно и здоровее будет. Это я вам, батюшка, по секрету говорю; может, и вам понадобится. Фортуна заела, благодетель, оттого я и шут.
— Да, конечно, Фома Фомич; но теперь из-за меня идет дело, потому что они
то же говорят, что и вы,
ту же бессмыслицу; тоже подозревают, что он влюблен в меня.
А так
как я бедная, ничтожная,
а так
как замарать меня ничего не стоит,
а они хотят женить его на другой, так вот и требуют, чтоб он меня выгнал домой, к отцу, для безопасности.
А ему когда скажут про это,
то он тотчас
же из себя выходит; даже Фому Фомича разорвать готов. Вон они теперь и кричат об этом; уж я предчувствую, что об этом.
А так
как я не достану ничего службой, сам
же по себе ни на что не способен и не имею почти никакого образования,
то, разумеется, остается только два средства: или украсть, или жениться на богатой.
— Признаюсь вам, — отвечал он, — этот вопрос для меня хуже самой горькой пилюли. В том-то и штука, что я уже открыл мою мысль… словом, свалял ужаснейшего дурака! И
как бы вы думали, кому? Обноскину! так что я даже сам не верю себе. Не понимаю,
как и случилось! Он все здесь вертелся; я еще его хорошо не знал, и когда осенило меня вдохновение, я, разумеется, был
как будто в горячке;
а так
как я тогда
же понял, что мне нужен помощник,
то и обратился к Обноскину… Непростительно, непростительно!
— Под опекой не состоит! — вскрикнул Бахчеев, немедленно на меня накидываясь. — Дура она, батюшка, набитая дура, —
а не
то, что под опекой не состоит. Я тебе о ней и говорить не хотел вчера,
а намедни ошибкой зашел в ее комнату, смотрю,
а она одна перед зеркалом руки в боки, экосез выплясывает! Да ведь
как разодета: журнал, просто журнал! Плюнул, да и отошел. Тогда
же все предузнал,
как по-писаному!
— Так, так, друг мой. Но все это не
то; во всем этом, конечно, перст Божий,
как ты говоришь; но я не про
то… Бедная Татьяна Ивановна!
какие, однако
же, с ней пассажи случаются!.. Подлец, подлец Обноскин!
А, впрочем, что ж я говорю «подлец»? я разве не
то же бы самое сделал, женясь на ней?.. Но, впрочем, я все не про
то… Слышал ты, что кричала давеча эта негодяйка, Анфиса, про Настю?
— К вам теперь обращаюсь, домашние, — продолжал Фома, обращаясь к Гавриле и Фалалею, появившемуся у дверей, — любите господ ваших и исполняйте волю их подобострастно и с кротостью. За это возлюбят вас и господа ваши.
А вы, полковник, будьте к ним справедливы и сострадательны.
Тот же человек — образ Божий, так сказать, малолетний, врученный вам,
как дитя, царем и отечеством. Велик долг, но велика и заслуга ваша!
— Теперь слушайте
же всю мою исповедь! — возопил Фома, обводя всех гордым и решительным взглядом. —
А вместе с
тем и решите судьбу несчастного Опискина. Егор Ильич! давно уже я наблюдал за вами, наблюдал с замиранием моего сердца и видел все, все, тогда
как вы еще и не подозревали, что я наблюдаю за вами. Полковник! я, может быть, ошибался, но я знал ваш эгоизм, ваше неограниченное самолюбие, ваше феноменальное сластолюбие, и кто обвинит меня, что я поневоле затрепетал о чести наиневиннейшей из особ?
«Для чего, наконец, — думал я, — для чего
же выписывал он из столицы своего племянника и сватал его к этой девице,
как не для
того, чтоб обмануть и нас, и легкомысленного племянника,
а между
тем втайне продолжать преступнейшее из намерений?» Нет, полковник, если кто утвердил во мне мысль, что взаимная любовь ваша преступна,
то это вы сами, и одни только вы!
Настя
то же сейчас говорила, хотя, право, не знаю,
какие на ней-то грехи, потому что она ангел,
а не человек!
Неточные совпадения
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый,
как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; //
А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул,
а там // Уж к ним и носу не покажешь. // Да вот…
какой же я болван! // Ты к ним на
той неделе зван. —
Ужель загадку разрешила? // Ужели слово найдено? // Часы бегут: она забыла, // Что дома ждут ее давно, // Где собралися два соседа // И где об ней идет беседа. // «
Как быть? Татьяна не дитя, — // Старушка молвила кряхтя. — // Ведь Оленька ее моложе. // Пристроить девушку, ей-ей, // Пора;
а что мне делать с ней? // Всем наотрез одно и
то же: // Нейду. И все грустит она // Да бродит по лесам одна».
«И полно, Таня! В эти лета // Мы не слыхали про любовь; //
А то бы согнала со света // Меня покойница свекровь». — // «Да
как же ты венчалась, няня?» — // «Так, видно, Бог велел. Мой Ваня // Моложе был меня, мой свет, //
А было мне тринадцать лет. // Недели две ходила сваха // К моей родне, и наконец // Благословил меня отец. // Я горько плакала со страха, // Мне с плачем косу расплели // Да с пеньем в церковь повели.
«
Как недогадлива ты, няня!» — // «Сердечный друг, уж я стара, // Стара; тупеет разум, Таня; //
А то, бывало, я востра, // Бывало, слово барской воли…» — // «Ах, няня, няня! до
того ли? // Что нужды мне в твоем уме? // Ты видишь, дело о письме // К Онегину». — «Ну, дело, дело. // Не гневайся, душа моя, // Ты знаешь, непонятна я… // Да что ж ты снова побледнела?» — // «Так, няня, право, ничего. // Пошли
же внука своего». —
А вот пройди в это время мимо его какой-нибудь его
же знакомый, имеющий чин ни слишком большой, ни слишком малый, он в
ту же минуту толкнет под руку своего соседа и скажет ему, чуть не фыркнув от смеха: «Смотри, смотри, вон Чичиков, Чичиков пошел!» И потом,
как ребенок, позабыв всякое приличие, должное знанию и летам, побежит за ним вдогонку, поддразнивая сзади и приговаривая: «Чичиков!