Неточные совпадения
Пробовал я с ней, года четыре тому, географию и всемирную историю
проходить; но как я сам был некрепок, да и приличных
к тому руководств не имелось, ибо какие имевшиеся книжки… гм!.. ну, их уже теперь и нет, этих книжек, то тем и кончилось все обучение.
Он поспешно огляделся, он искал чего-то. Ему хотелось сесть, и он искал скамейку;
проходил же он тогда по
К—му бульвару. Скамейка виднелась впереди, шагах во ста. Он пошел сколько мог поскорее; но на пути случилось с ним одно маленькое приключение, которое на несколько минут привлекло
к себе все его внимание.
Замечательно, что Раскольников, быв в университете, почти не имел товарищей, всех чуждался, ни
к кому не
ходил и у себя принимал тяжело.
«Действительно, я у Разумихина недавно еще хотел было работы просить, чтоб он мне или уроки достал, или что-нибудь… — додумывался Раскольников, — но чем теперь-то он мне может помочь? Положим, уроки достанет, положим, даже последнею копейкой поделится, если есть у него копейка, так что можно даже и сапоги купить, и костюм поправить, чтобы на уроки
ходить… гм… Ну, а дальше? На пятаки-то что ж я сделаю? Мне разве того теперь надобно? Право, смешно, что я пошел
к Разумихину…»
Среди кладбища каменная церковь, с зеленым куполом, в которую он раза два в год
ходил с отцом и с матерью
к обедне, когда служились панихиды по его бабушке, умершей уже давно и которую он никогда не видал.
И вот снится ему: они идут с отцом по дороге
к кладбищу и
проходят мимо кабака; он держит отца за руку и со страхом оглядывается на кабак.
Долго он не
ходил к ней, потому что уроки были и как-нибудь да пробивался.
Он бросился
к двери, прислушался, схватил шляпу и стал
сходить вниз свои тринадцать ступеней, осторожно, неслышно, как кошка.
Увидев его, она перестала развешивать, обернулась
к нему и все время смотрела на него, пока он
проходил.
На цыпочках подошел он
к дворницкой,
сошел вниз по двум ступенькам и слабым голосом окликнул дворника.
— Здравствуйте, Алена Ивановна, — начал он как можно развязнее, но голос не послушался его, прервался и задрожал, — я вам… вещь принес… да вот лучше пойдемте сюда…
к свету… — И, бросив ее, он прямо, без приглашения,
прошел в комнату. Старуха побежала за ним; язык ее развязался...
Странное дело: только что он начал прилаживать ключи
к комоду, только что услышал их звякание, как будто судорога
прошла по нем.
— Бедность не порок, дружище, ну да уж что! Известно, порох, не мог обиды перенести. Вы чем-нибудь, верно, против него обиделись и сами не удержались, — продолжал Никодим Фомич, любезно обращаясь
к Раскольникову, — но это вы напрасно: на-и-бла-га-а-ар-р-род-нейший, я вам скажу, человек, но порох, порох! Вспылил, вскипел, сгорел — и нет! И все
прошло! И в результате одно только золото сердца! Его и в полку прозвали: «поручик-порох»…
Но когда он ступил на
К—й бульвар, где третьего дня повстречался с тою девочкой, смех его вдруг
прошел.
Удар кнута так разозлил его, что он отскочил
к перилам (неизвестно почему он шел по самой середине моста, где ездят, а не
ходят), злобно заскрежетал и защелкал зубами.
Он зажал двугривенный в руку,
прошел шагов десять и оборотился лицом
к Неве, по направлению дворца.
Он пришел
к себе уже
к вечеру, стало быть,
проходил всего часов шесть. Где и как шел обратно, ничего он этого не помнил. Раздевшись и весь дрожа, как загнанная лошадь, он лег на диван, натянул на себя шинель и тотчас же забылся…
— Врешь ты, деловитости нет, — вцепился Разумихин. — Деловитость приобретается трудно, а с неба даром не слетает. А мы чуть не двести лет как от всякого дела отучены… Идеи-то, пожалуй, и бродят, — обратился он
к Петру Петровичу, — и желание добра есть, хоть и детское; и честность даже найдется, несмотря на то, что тут видимо-невидимо привалило мошенников, а деловитости все-таки нет! Деловитость в сапогах
ходит.
— Это я знаю, что вы были, — отвечал он, — слышал-с. Носок отыскивали… А знаете, Разумихин от вас без ума, говорит, что вы с ним
к Лавизе Ивановне
ходили, вот про которую вы старались тогда, поручику-то Пороху мигали, а он все не понимал, помните? Уж как бы, кажется, не понять — дело ясное… а?
Ее тоже отделывали заново; в ней были работники; это его как будто поразило. Ему представлялось почему-то, что он все встретит точно так же, как оставил тогда, даже, может быть, трупы на тех же местах на полу. А теперь: голые стены, никакой мебели; странно как-то! Он
прошел к окну и сел на подоконник.
Он обернулся
к ней. Та сбежала последнюю лестницу и остановилась вплоть перед ним, ступенькой выше его. Тусклый свет
проходил со двора. Раскольников разглядел худенькое, но милое личико девочки, улыбавшееся ему и весело, по-детски, на него смотревшее. Она прибежала с поручением, которое, видимо, ей самой очень нравилось.
— Да ты с ума
сошел! Деспот! — заревел Разумихин, но Раскольников уже не отвечал, а может быть, и не в силах был отвечать. Он лег на диван и отвернулся
к стене в полном изнеможении. Авдотья Романовна любопытно поглядела на Разумихина; черные глаза ее сверкнули: Разумихин даже вздрогнул под этим взглядом. Пульхерия Александровна стояла как пораженная.
Разумихин, разумеется, был смешон с своею внезапною, спьяну загоревшеюся страстью
к Авдотье Романовне; но, посмотрев на Авдотью Романовну, особенно теперь, когда она
ходила, скрестив руки, по комнате, грустная и задумчивая, может быть, многие извинили бы его, не говоря уже об эксцентрическом его состоянии.
Слушай: я ночью иногда просыпаюсь, ну, и
схожу к нему посмотреть.
Авдотья Романовна то садилась
к столу и внимательно вслушивалась, то вставала опять и начинала
ходить, по обыкновению своему, из угла в угол, скрестив руки, сжав губы, изредка делая свой вопрос, не прерывая ходьбы, задумываясь.
— Это мне удивительно, — начал он после некоторого раздумья и передавая письмо матери, но не обращаясь ни
к кому в частности, — ведь он по делам
ходит, адвокат, и разговор даже у него такой… с замашкой, — а ведь как безграмотно пишет.
Да вот, кстати же! — вскрикнул он, чему-то внезапно обрадовавшись, — кстати вспомнил, что ж это я!.. — повернулся он
к Разумихину, — вот ведь ты об этом Николашке мне тогда уши промозолил… ну, ведь и сам знаю, сам знаю, — повернулся он
к Раскольникову, — что парень чист, да ведь что ж делать, и Митьку вот пришлось обеспокоить… вот в чем дело-с, вся-то суть-с:
проходя тогда по лестнице… позвольте: ведь вы в восьмом часу были-с?
— Надеюсь, путешествие
прошло благополучно? — официально обратился он
к Пульхерии Александровне.
Не стану теперь описывать, что было в тот вечер у Пульхерии Александровны, как воротился
к ним Разумихин, как их успокоивал, как клялся, что надо дать отдохнуть Роде в болезни, клялся, что Родя придет непременно, будет
ходить каждый день, что он очень, очень расстроен, что не надо раздражать его; как он, Разумихин, будет следить за ним, достанет ему доктора хорошего, лучшего, целый консилиум… Одним словом, с этого вечера Разумихин стал у них сыном и братом.
— Они ведь на вас остались. Оно, правда, и прежде все было на вас, и покойник на похмелье
к вам же
ходил просить. Ну, а теперь вот что будет?
Прошло минут пять. Он все
ходил взад и вперед, молча и не взглядывая на нее. Наконец, подошел
к ней, глаза его сверкали. Он взял ее обеими руками за плечи и прямо посмотрел в ее плачущее лицо. Взгляд его был сухой, воспаленный, острый, губы его сильно вздрагивали… Вдруг он весь быстро наклонился и, припав
к полу, поцеловал ее ногу. Соня в ужасе от него отшатнулась, как от сумасшедшего. И действительно, он смотрел, как совсем сумасшедший.
Когда Раскольников вышел, он постоял, подумал,
сходил на цыпочках в свою комнату, смежную с пустою комнатой, достал стул и неслышно перенес его
к самым дверям, ведущим в комнату Сони.
Проходя канцелярию, Раскольников заметил, что многие на него пристально посмотрели. В прихожей, в толпе, он успел разглядеть обоих дворников из того дома, которых он подзывал тогда ночью
к квартальному. Они стояли и чего-то ждали. Но только что он вышел на лестницу, вдруг услышал за собой опять голос Порфирия Петровича. Обернувшись, он увидел, что тот догонял его, весь запыхавшись.
«Теперь мы еще поборемся», — с злобною усмешкой проговорил он,
сходя с лестницы. Злоба же относилась
к нему самому; он с презрением и стыдом вспоминал о своем «малодушии».
Во все время этой сцены Андрей Семенович то стоял у окна, то
ходил по комнате, не желая прерывать разговорa; когда же Соня ушла, он вдруг подошел
к Петру Петровичу и торжественно протянул ему руку.
Раскольников
прошел к столу и сел на стул, с которого она только что встала. Она стала перед ним в двух шагах, точь-в-точь как вчера.
И вдруг странное, неожиданное ощущение какой-то едкой ненависти
к Соне
прошло по его сердцу. Как бы удивясь и испугавшись сам этого ощущения, он вдруг поднял голову и пристально поглядел на нее; но он встретил на себе беспокойный и до муки заботливый взгляд ее; тут была любовь; ненависть его исчезла, как призрак. Это было не то; он принял одно чувство за другое. Это только значило, что та минута пришла.
Он ничего не мог выговорить. Он совсем, совсем не так предполагал объявить и сам не понимал того, что теперь с ним делалось. Она тихо подошла
к нему, села на постель подле и ждала, не сводя с него глаз. Сердце ее стучало и замирало. Стало невыносимо: он обернул
к ней мертво-бледное лицо свое; губы его бессильно кривились, усиливаясь что-то выговорить. Ужас
прошел по сердцу Сони.
Мне вдруг ясно, как солнце, представилось, что как же это ни единый до сих пор не посмел и не смеет,
проходя мимо всей этой нелепости, взять просто-запросто все за хвост и стряхнуть
к черту!
— Э-эх, Соня! — вскрикнул он раздражительно, хотел было что-то ей возразить, но презрительно замолчал. — Не прерывай меня, Соня! Я хотел тебе только одно доказать: что черт-то меня тогда потащил, а уж после того мне объяснил, что не имел я права туда
ходить, потому что я такая же точно вошь, как и все! Насмеялся он надо мной, вот я
к тебе и пришел теперь! Принимай гостя! Если б я не вошь был, то пришел ли бы я
к тебе? Слушай: когда я тогда
к старухе
ходил, я только попробовать
сходил… Так и знай!
— Я
к вам, Софья Семеновна. Извините… Я так и думал, что вас застану, — обратился он вдруг
к Раскольникову, — то есть я ничего не думал… в этом роде… но я именно думал… Там у нас Катерина Ивановна с ума
сошла, — отрезал он вдруг Соне, бросив Раскольникова.
Ах да: она говорит и кричит, что так как ее все теперь бросили, то она возьмет детей и пойдет на улицу, шарманку носить, а дети будут петь и плясать, и она тоже, и деньги собирать, и каждый день под окно
к генералу
ходить…
Да, он почувствовал еще раз, что, может быть, действительно возненавидит Соню, и именно теперь, когда сделал ее несчастнее. «Зачем
ходил он
к ней просить ее слез? Зачем ему так необходимо заедать ее жизнь? О, подлость!
Мы каждый день под окна
к нему будем
ходить, а проедет государь, я стану на колени, этих всех выставлю вперед и покажу на них: «Защити, отец!» Он отец сирот, он милосерд, защитит, увидите, а генералишку этого…
— А я именно хотел тебе прибавить, да ты перебил, что ты это очень хорошо давеча рассудил, чтобы тайны и секреты эти не узнавать. Оставь до времени, не беспокойся. Все в свое время узнаешь, именно тогда, когда надо будет. Вчера мне один человек сказал, что надо воздуху человеку, воздуху, воздуху! Я хочу
к нему
сходить сейчас и узнать, что он под этим разумеет.
— Так
к тебе
ходит Авдотья Романовна, — проговорил он, скандируя слова, — а ты сам хочешь видеться с человеком, который говорит, что воздуху надо больше, воздуху и… и стало быть, и это письмо… это тоже что-нибудь из того же, — заключил он как бы про себя.
— Да садитесь, Порфирий Петрович, садитесь, — усаживал гостя Раскольников, с таким, по-видимому, довольным и дружеским видом, что, право, сам на себя подивился, если бы мог на себя поглядеть. Последки, подонки выскребывались! Иногда этак человек вытерпит полчаса смертного страху с разбойником, а как приложат ему нож
к горлу окончательно, так тут даже и страх
пройдет. Он прямо уселся пред Порфирием и, не смигнув, смотрел на него. Порфирий прищурился и начал закуривать папироску.
— А ведь я
к вам уже заходил третьего дня вечером; вы и не знаете? — продолжал Порфирий Петрович, осматривая комнату, — в комнату, в эту самую, входил. Тоже, как и сегодня,
прохожу мимо — дай, думаю, визитик-то ему отдам. Зашел, а комната настежь; осмотрелся, подождал, да и служанке вашей не доложился — вышел. Не запираете?
Известно мне, его художник один здесь полюбил,
к нему
ходить стал, да вот этот случай и подошел!