Неточные совпадения
Он беспрерывно взглядывал на чиновника, конечно, и потому еще, что и сам
тот упорно
смотрел на него, и видно было, что
тому очень хотелось начать разговор.
На остальных же, бывших в распивочной, не исключая и хозяина, чиновник
смотрел как-то привычно и даже со скукой, а вместе с
тем и с оттенком некоторого высокомерного пренебрежения, как бы на людей низшего положения и развития, с которыми нечего ему говорить.
Ну-с, государь ты мой (Мармеладов вдруг как будто вздрогнул, поднял голову и в упор
посмотрел на своего слушателя), ну-с, а на другой же день, после всех сих мечтаний (
то есть это будет ровно пять суток назад
тому) к вечеру, я хитрым обманом, как тать в нощи, похитил у Катерины Ивановны от сундука ее ключ, вынул, что осталось из принесенного жалованья, сколько всего уж не помню, и вот-с, глядите на меня, все!
Та вдруг совсем открыла глаза,
посмотрела внимательно, как будто поняла что-то такое, встала со скамейки и пошла обратно в
ту сторону, откуда пришла.
Но теперь, странное дело, в большую такую телегу впряжена была маленькая, тощая саврасая крестьянская клячонка, одна из
тех, которые — он часто это видел — надрываются иной раз с высоким каким-нибудь возом дров или сена, особенно коли воз застрянет в грязи или в колее, и при этом их так больно, так больно бьют всегда мужики кнутами, иной раз даже по самой морде и по глазам, а ему так жалко, так жалко на это
смотреть, что он чуть не плачет, а мамаша всегда, бывало, отводит его от окошка.
Та отскочила в испуге, хотела было что-то сказать, но как будто не смогла и
смотрела на него во все глаза.
Старуха взглянула было на заклад, но тотчас же уставилась глазами прямо в глаза незваному гостю. Она
смотрела внимательно, злобно и недоверчиво. Прошло с минуту; ему показалось даже в ее глазах что-то вроде насмешки, как будто она уже обо всем догадалась. Он чувствовал, что теряется, что ему почти страшно, до
того страшно, что, кажется,
смотри она так, не говори ни слова еще с полминуты,
то он бы убежал от нее.
Он стоял,
смотрел и не верил глазам своим: дверь, наружная дверь, из прихожей на лестницу,
та самая, в которую он давеча звонил и вошел, стояла отпертая, даже на целую ладонь приотворенная: ни замка, ни запора, все время, во все это время! Старуха не заперла за ним, может быть, из осторожности. Но боже! Ведь видел же он потом Лизавету! И как мог, как мог он не догадаться, что ведь вошла же она откуда-нибудь! Не сквозь стену же.
Кох остался, пошевелил еще раз тихонько звонком, и
тот звякнул один удар; потом тихо, как бы размышляя и осматривая, стал шевелить ручку двери, притягивая и опуская ее, чтоб убедиться еще раз, что она на одном запоре. Потом пыхтя нагнулся и стал
смотреть в замочную скважину; но в ней изнутри торчал ключ и, стало быть, ничего не могло быть видно.
Он очень хорошо знал, он отлично хорошо знал, что они в это мгновение уже в квартире, что очень удивились, видя, что она отперта, тогда как сейчас была заперта, что они уже
смотрят на тела и что пройдет не больше минуты, как они догадаются и совершенно сообразят, что тут только что был убийца и успел куда-нибудь спрятаться, проскользнуть мимо них, убежать; догадаются, пожалуй, и о
том, что он в пустой квартире сидел, пока они вверх проходили.
Раскольников по неосторожности слишком прямо и долго
посмотрел на него, так что
тот даже обиделся.
Письмоводитель
смотрел на него с снисходительною улыбкой сожаления, а вместе с
тем и некоторого торжества, как на новичка, которого только что начинают обстреливать: «Что, дескать, каково ты теперь себя чувствуешь?» Но какое, какое было ему теперь дело до заемного письма, до взыскания!
И без
того уже все так и
смотрят, встречаясь, оглядывают, как будто им и дело только до него.
Но в
ту минуту, как он стоял у перил и все еще бессмысленно и злобно
смотрел вслед удалявшейся коляске, потирая спину, вдруг он почувствовал, что кто-то сует ему в руки деньги.
То вдруг он один в комнате, все ушли и боятся его, и только изредка чуть-чуть отворяют дверь
посмотреть на него, грозят ему, сговариваются об чем-то промеж себя, смеются и дразнят его.
— Гм! — сказал
тот, — забыл! Мне еще давеча мерещилось, что ты все еще не в своем… Теперь со сна-то поправился… Право, совсем лучше
смотришь. Молодец! Ну да к делу! Вот сейчас припомнишь. Смотри-ка сюда, милый человек.
— Ну, и руки греет, и наплевать! Так что ж, что греет! — крикнул вдруг Разумихин, как-то неестественно раздражаясь, — я разве хвалил тебе
то, что он руки греет? Я говорил, что он в своем роде только хорош! А прямо-то, во всех-то родах
смотреть — так много ль людей хороших останется? Да я уверен, что за меня тогда совсем с требухой всего-то одну печеную луковицу дадут, да и
то если с тобой в придачу!..
Зосимов любопытно
посмотрел на Раскольникова;
тот не шевелился.
— Задремал, должно быть, спросонья, — проговорил, наконец, Разумихин, вопросительно
смотря на Зосимова;
тот сделал легкий отрицательный знак головой.
Тот дико
посмотрел и удивился.
— А? Что? Чай?.. Пожалуй… — Раскольников глотнул из стакана, положил в рот кусочек хлеба и вдруг,
посмотрев на Заметова, казалось, все припомнил и как будто встряхнулся: лицо его приняло в
ту же минуту первоначальное насмешливое выражение. Он продолжал пить чай.
— Хотелось бы, — твердо и серьезно ответил
тот. Слишком что-то серьезно стал он говорить и
смотреть.
Я вот бы как поступил, — начал Раскольников, опять вдруг приближая свое лицо к лицу Заметова, опять в упор
смотря на него и говоря опять шепотом, так что
тот даже вздрогнул на этот раз.
В контору надо было идти все прямо и при втором повороте взять влево: она была тут в двух шагах. Но, дойдя до первого поворота, он остановился, подумал, поворотил в переулок и пошел обходом, через две улицы, — может быть, безо всякой цели, а может быть, чтобы хоть минуту еще протянуть и выиграть время. Он шел и
смотрел в землю. Вдруг как будто кто шепнул ему что-то на ухо. Он поднял голову и увидал, что стоит у тогодома, у самых ворот. С
того вечера он здесь не был и мимо не проходил.
И, схватив за плечо Раскольникова, он бросил его на улицу.
Тот кувыркнулся было, но не упал, выправился, молча
посмотрел на всех зрителей и пошел далее.
— Умер, — отвечал Раскольников. — Был доктор, был священник, все в порядке. Не беспокойте очень бедную женщину, она и без
того в чахотке. Ободрите ее, если чем можете… Ведь вы добрый человек, я знаю… — прибавил он с усмешкой,
смотря ему прямо в глаза.
— Голова немного кружится, только не в
том дело, а в
том, что мне так грустно, так грустно! точно женщине… право!
Смотри, это что?
Смотри!
смотри!
И, схватив за руку Дунечку так, что чуть не вывернул ей руки, он пригнул ее
посмотреть на
то, что «вот уж он и очнулся». И мать и сестра
смотрели на Разумихина как на провидение, с умилением и благодарностью; они уже слышали от Настасьи, чем был для их Роди, во все время болезни, этот «расторопный молодой человек», как назвала его, в
тот же вечер, в интимном разговоре с Дуней, сама Пульхерия Александровна Раскольникова.
— Да пусти, пьяный черт! — отбивался Зосимов и потом, когда уже
тот его выпустил,
посмотрел на него пристально и вдруг покатился со смеху. Разумихин стоял перед ним, опустив руки, в мрачном и серьезном раздумье.
А между
тем Пульхерия Александровна, без ее поддержки, видимо находилась в нерешимости. Наконец, запинаясь и беспрерывно
посматривая на дочь, объявила, что ее чрезвычайно заботит теперь одно обстоятельство.
«
Та королева, — думал он про себя, — которая чинила свои чулки в тюрьме, уж конечно, в
ту минуту
смотрела настоящею королевой и даже более, чем во время самых пышных торжеств и выходов».
В
ту минуту, когда все трое, Разумихин, Раскольников и она, остановились на два слова на тротуаре, этот прохожий, обходя их, вдруг как бы вздрогнул, нечаянно на лету поймав слова Сони: «и спросила: господин Раскольников где живет?» Он быстро, но внимательно оглядел всех троих, в особенности же Раскольникова, к которому обращалась Соня; потом
посмотрел на дом и заметил его.
Но если ему надо, для своей идеи, перешагнуть хотя бы и через труп, через кровь,
то он внутри себя, по совести, может, по-моему, дать себе разрешение перешагнуть через кровь, —
смотря, впрочем, по идее и по размерам ее, — это заметьте.
Он поднял глаза, вдумчиво
посмотрел на всех, улыбнулся и взял фуражку. Он был слишком спокоен сравнительно с
тем, как вошел давеча, и чувствовал это. Все встали.
— Что ж, и ты меня хочешь замучить! — вскричал он с таким горьким раздражением, с таким отчаянием во взгляде, что у Разумихина руки опустились. Несколько времени он стоял на крыльце и угрюмо
смотрел, как
тот быстро шагал по направлению к своему переулку. Наконец, стиснув зубы и сжав кулаки, тут же поклявшись, что сегодня же выжмет всего Порфирия, как лимон, поднялся наверх успокоивать уже встревоженную долгим их отсутствием Пульхерию Александровну.
Он видел, как
тот, пройдя уже шагов с пятьдесят, обернулся и
посмотрел на него, все еще стоявшего неподвижно на
том же месте.
С этой точки никто не
посмотрел тогда на предмет, а между
тем эта точка-то и есть настоящая гуманная, право-с так!
Не
то чтоб, а вот заря занимается, залив Неаполитанский, море,
смотришь, и как-то грустно.
— Ведь обыкновенно как говорят? — бормотал Свидригайлов, как бы про себя,
смотря в сторону и наклонив несколько голову. — Они говорят: «Ты болен, стало быть,
то, что тебе представляется, есть один только несуществующий бред». А ведь тут нет строгой логики. Я согласен, что привидения являются только больным; но ведь это только доказывает, что привидения могут являться не иначе как больным, а не
то что их нет самих по себе.
— Я вам не про
то, собственно, говорила, Петр Петрович, — немного с нетерпением перебила Дуня, — поймите хорошенько, что все наше будущее зависит теперь от
того, разъяснится ли и уладится ли все это как можно скорей, или нет? Я прямо, с первого слова говорю, что иначе не могу
смотреть, и если вы хоть сколько-нибудь мною дорожите,
то хоть и трудно, а вся эта история должна сегодня же кончиться. Повторяю вам, если брат виноват, он будет просить прощения.
— А с ними-то что будет? — слабо спросила Соня, страдальчески взглянув на него, но вместе с
тем как бы вовсе и не удивившись его предложению. Раскольников странно
посмотрел на нее.
Он вышел. Соня
смотрела на него как на помешанного; но она и сама была как безумная и чувствовала это. Голова у ней кружилась. «Господи! как он знает, кто убил Лизавету? Что значили эти слова? Страшно это!» Но в
то же время мысль не приходила ей в голову. Никак! Никак!.. «О, он должен быть ужасно несчастен!.. Он бросил мать и сестру. Зачем? Что было? И что у него в намерениях? Что это он ей говорил? Он ей поцеловал ногу и говорил… говорил (да, он ясно это сказал), что без нее уже жить не может… О господи!»
Тот засмеялся было сам, несколько принудив себя; но когда Порфирий, увидя, что и он тоже смеется, закатился уже таким смехом, что почти побагровел,
то отвращение Раскольникова вдруг перешло всю осторожность: он перестал смеяться, нахмурился и долго и ненавистно
смотрел на Порфирия, не спуская с него глаз, во все время его длинного и как бы с намерением непрекращавшегося смеха.
— А это вы действительно совершенно правы-с, — опять подхватил Порфирий, весело, с необыкновенным простодушием
смотря на Раскольникова (отчего
тот так и вздрогнул и мигом приготовился), — действительно правы-с, что над формами-то юридическими с таким остроумием изволили посмеяться, хе-хе!
И это точь-в-точь, как прежний австрийский гофкригсрат, [Гофкригсрат — придворный военный совет в Австрии.] например, насколько
то есть я могу судить о военных событиях: на бумаге-то они и Наполеона разбили и в полон взяли, и уж как там, у себя в кабинете, все остроумнейшим образом рассчитали и подвели, а
смотришь, генерал-то Мак и сдается со всей своей армией, хе-хе-хе!
Порфирий Петрович несколько мгновений стоял, как бы вдумываясь, но вдруг опять вспорхнулся и замахал руками на непрошеных свидетелей.
Те мигом скрылись, и дверь притворилась. Затем он поглядел на стоявшего в углу Раскольникова, дико смотревшего на Николая, и направился было к нему, но вдруг остановился,
посмотрел на него, перевел тотчас же свой взгляд на Николая, потом опять на Раскольникова, потом опять на Николая и вдруг, как бы увлеченный, опять набросился на Николая.
Проходя канцелярию, Раскольников заметил, что многие на него пристально
посмотрели. В прихожей, в толпе, он успел разглядеть обоих дворников из
того дома, которых он подзывал тогда ночью к квартальному. Они стояли и чего-то ждали. Но только что он вышел на лестницу, вдруг услышал за собой опять голос Порфирия Петровича. Обернувшись, он увидел, что
тот догонял его, весь запыхавшись.
Что же касается до Софьи Семеновны лично,
то в настоящее время я
смотрю на ее действия как на энергический и олицетворенный протест против устройства общества и глубоко уважаю ее за это; даже радуюсь, на нее глядя!
— Я все слышал и все видел, — сказал он, особенно упирая на последнее слово. — Это благородно,
то есть я хотел сказать, гуманно! Вы желали избегнуть благодарности, я видел! И хотя, признаюсь вам, я не могу сочувствовать, по принципу, частной благотворительности, потому что она не только не искореняет зла радикально, но даже питает его еще более,
тем не менее не могу не признаться, что
смотрел на ваш поступок с удовольствием, — да, да, мне это нравится.
Соня осмотрелась кругом. Все глядели на нее с такими ужасными, строгими, насмешливыми, ненавистными лицами. Она взглянула на Раскольникова…
тот стоял у стены, сложив накрест руки, и огненным взглядом
смотрел на нее.