Неточные совпадения
И что это она пишет мне: «Люби Дуню, Родя, а она тебя
больше себя
самой любит»; уж не угрызения ли совести ее
самое втайне мучат, за то, что дочерью сыну согласилась пожертвовать.
Вопрос, почему он пошел теперь к Разумихину, тревожил его
больше, чем даже ему
самому казалось; с беспокойством отыскивал он какой-то зловещий для себя смысл в этом, казалось бы,
самом обыкновенном поступке.
Но теперь, странное дело, в
большую такую телегу впряжена была маленькая, тощая саврасая крестьянская клячонка, одна из тех, которые — он часто это видел — надрываются иной раз с высоким каким-нибудь возом дров или сена, особенно коли воз застрянет в грязи или в колее, и при этом их так больно, так больно бьют всегда мужики кнутами, иной раз даже по
самой морде и по глазам, а ему так жалко, так жалко на это смотреть, что он чуть не плачет, а мамаша всегда, бывало, отводит его от окошка.
Гость несколько раз тяжело отдыхнулся. «Толстый и
большой, должно быть», — подумал Раскольников, сжимая топор в руке. В
самом деле, точно все это снилось. Гость схватился за колокольчик и крепко позвонил.
«Какая-нибудь глупость, какая-нибудь
самая мелкая неосторожность, и я могу всего себя выдать! Гм… жаль, что здесь воздуху нет, — прибавил он, — духота… Голова еще
больше кружится… и ум тоже…»
Оглядевшись еще раз, он уже засунул и руку в карман, как вдруг у
самой наружной стены, между воротами и желобом, где все расстояние было шириною в аршин, заметил он
большой неотесанный камень, примерно, может быть, пуда в полтора весу, прилегавший прямо к каменной уличной стене.
— В
самом серьезном, так сказать, в
самой сущности дела, — подхватил Петр Петрович, как бы обрадовавшись вопросу. — Я, видите ли, уже десять лет не посещал Петербурга. Все эти наши новости, реформы, идеи — все это и до нас прикоснулось в провинции; но чтобы видеть яснее и видеть все, надобно быть в Петербурге. Ну-с, а моя мысль именно такова, что всего
больше заметишь и узнаешь, наблюдая молодые поколения наши. И признаюсь: порадовался…
— А правда ль, что вы, — перебил вдруг опять Раскольников дрожащим от злобы голосом, в котором слышалась какая-то радость обиды, — правда ль, что вы сказали вашей невесте… в тот
самый час, как от нее согласие получили, что всего
больше рады тому… что она нищая… потому что выгоднее брать жену из нищеты, чтоб потом над ней властвовать… и попрекать тем, что она вами облагодетельствована?
— Нечего связываться, — решил
большой дворник. — Как есть выжига!
Сам на то лезет, известно, а свяжись, не развяжешься… Знаем!
С левой стороны, на
самом сердце, было зловещее,
большое, желтовато-черное пятно, жестокий удар копытом.
— О, как же, умеем! Давно уже; я как уж
большая, то молюсь
сама про себя, а Коля с Лидочкой вместе с мамашей вслух; сперва «Богородицу» прочитают, а потом еще одну молитву: «Боже, спаси и благослови сестрицу Соню», а потом еще: «Боже, прости и благослови нашего другого папашу», потому что наш старший папаша уже умер, а этот ведь нам другой, а мы и об том тоже молимся.
«А ведь точно они боятся меня», — подумал
сам про себя Раскольников, исподлобья глядя на мать и сестру. Пульхерия Александровна действительно, чем
больше молчала, тем
больше и робела.
Потому, в-третьих, что возможную справедливость положил наблюдать в исполнении, вес и меру, и арифметику: из всех вшей выбрал
самую наибесполезнейшую и, убив ее, положил взять у ней ровно столько, сколько мне надо для первого шага, и ни
больше ни меньше (а остальное, стало быть, так и пошло бы на монастырь, по духовному завещанию — ха-ха!)…
— Н… нет, видел, один только раз в жизни, шесть лет тому. Филька, человек дворовый у меня был; только что его похоронили, я крикнул, забывшись: «Филька, трубку!» — вошел, и прямо к горке, где стоят у меня трубки. Я сижу, думаю: «Это он мне отомстить», потому что перед
самою смертью мы крепко поссорились. «Как ты смеешь, говорю, с продранным локтем ко мне входить, — вон, негодяй!» Повернулся, вышел и
больше не приходил. Я Марфе Петровне тогда не сказал. Хотел было панихиду по нем отслужить, да посовестился.
— Какое право вы имеете так говорить с ней! — горячо вступилась Пульхерия Александровна, — чем вы можете протестовать? И какие это ваши права? Ну, отдам я вам, такому, мою Дуню? Подите, оставьте нас совсем! Мы
сами виноваты, что на несправедливое дело пошли, а всех
больше я…
А насчет этих здешних обязанностей, допросов и всей этой формалистики… вот вы, батюшка, сейчас упомянуть изволили
сами о допросах-с… так, знаете, действительно, батюшка Родион Романович, эти допросы иной раз
самого допросчика
больше, чем допрашиваемого, с толку сбивают…
Поспешив осведомиться у г-жи Липпевехзель, хлопотавшей в отсутствие Катерины Ивановны (находившейся на кладбище) около накрывавшегося стола, он узнал, что поминки будут торжественные, что приглашены почти все жильцы, из них даже и незнакомые покойному, что приглашен даже Андрей Семенович Лебезятников, несмотря на бывшую его ссору с Катериной Ивановной, и, наконец, он
сам, Петр Петрович, не только приглашен, но даже с
большим нетерпением ожидается, так как он почти
самый важный гость из всех жильцов.
Сама Амалия Ивановна приглашена была тоже с
большим почетом, несмотря на все бывшие неприятности, а потому хозяйничала и хлопотала теперь, почти чувствуя от этого наслаждение, а сверх того была вся разодета хоть и в траур, но во все новое, в шелковое, в пух и прах, и гордилась этим.
Разумеется, если б она мне
сама сказала: «Я хочу тебя иметь», то я бы почел себя в
большой удаче, потому что девушка мне очень нравится; но теперь, теперь по крайней мере, уж конечно, никто и никогда не обращался с ней более вежливо и учтиво, чем я, более с уважением к ее достоинству… я жду и надеюсь — и только!
Он вспомнил, что в этот день назначены похороны Катерины Ивановны, и обрадовался, что не присутствовал на них. Настасья принесла ему есть; он ел и пил с
большим аппетитом, чуть не с жадностью. Голова его была свежее, и он
сам спокойнее, чем в эти последние три дня. Он даже подивился, мельком, прежним приливам своего панического страха. Дверь отворилась, и вошел Разумихин.
— Так к тебе ходит Авдотья Романовна, — проговорил он, скандируя слова, — а ты
сам хочешь видеться с человеком, который говорит, что воздуху надо
больше, воздуху и… и стало быть, и это письмо… это тоже что-нибудь из того же, — заключил он как бы про себя.
Да и
сам я вам откровенно признавался, уже несколько раз, что психология эта о двух концах и что второй-то конец
больше будет, да и гораздо правдоподобнее, а что, кроме этого, против вас у меня пока и нет ничего.
— Да неужели же мне и с вами еще тоже надо возиться, — сказал вдруг Раскольников, выходя с судорожным нетерпением прямо на открытую, — хотя вы, может быть, и
самый опасный человек, если захотите вредить, да я-то не хочу ломать себя
больше.
Кроме того, вы брат особы, которая меня очень интересовала, и, наконец, от
самой этой особы в свое время я ужасно много и часто слыхал о вас, из чего и заключил, что вы имеете над нею
большое влияние; разве этого мало?
Сам он не выпил во все это время ни одной капли вина и всего только спросил себе в вокзале чаю, да и то
больше для порядка.
Насилу достучался и вначале произвел было
большое смятение; но Аркадий Иванович, когда хотел, был человек с весьма обворожительными манерами, так что первоначальная (хотя, впрочем, весьма остроумная) догадка благоразумных родителей невесты, что Аркадий Иванович, вероятно, до того уже где-нибудь нахлестался пьян, что уж и себя не помнит, — тотчас же пала
сама собою.
Ему вдруг почему-то вспомнилось, как давеча, за час до исполнения замысла над Дунечкой, он рекомендовал Раскольникову поручить ее охранению Разумихина. «В
самом деле, я, пожалуй, пуще для своего собственного задора тогда это говорил, как и угадал Раскольников. А шельма, однако ж, этот Раскольников! Много на себе перетащил.
Большою шельмой может быть со временем, когда вздор повыскочит, а теперь слишком уж жить ему хочется! Насчет этого пункта этот народ — подлецы. Ну да черт с ним, как хочет, мне что».
Ему даже отойти от них не хотелось, но он поднялся по лестнице и вошел в
большую, высокую залу, и опять и тут везде, у окон, около растворенных дверей на террасу, на
самой террасе, везде были цветы.
Неточные совпадения
Они дорогой
самой краткой // Домой летят во весь опор. // Теперь послушаем украдкой // Героев наших разговор: // — Ну что ж, Онегин? ты зеваешь. — // «Привычка, Ленский». — Но скучаешь // Ты как-то
больше. — «Нет, равно. // Однако в поле уж темно; // Скорей! пошел, пошел, Андрюшка! // Какие глупые места! // А кстати: Ларина проста, // Но очень милая старушка; // Боюсь: брусничная вода // Мне не наделала б вреда.
Учителей у него было немного:
большую часть наук читал он
сам. И надо сказать правду, что, без всяких педантских терминов, огромных воззрений и взглядов, которыми любят пощеголять молодые профессора, он умел в немногих словах передать
самую душу науки, так что и малолетнему было очевидно, на что именно она ему нужна, наука. Он утверждал, что всего нужнее человеку наука жизни, что, узнав ее, он узнает тогда
сам, чем он должен заняться преимущественнее.
Взмостился ли ты для
большего прибытку под церковный купол, а может быть, и на крест потащился и, поскользнувшись, оттуда, с перекладины, шлепнулся оземь, и только какой-нибудь стоявший возле тебя дядя Михей, почесав рукою в затылке, примолвил: «Эх, Ваня, угораздило тебя!» — а
сам, подвязавшись веревкой, полез на твое место.
Как они делают, бог их ведает: кажется, и не очень мудреные вещи говорят, а девица то и дело качается на стуле от смеха; статский же советник бог знает что расскажет: или поведет речь о том, что Россия очень пространное государство, или отпустит комплимент, который, конечно, выдуман не без остроумия, но от него ужасно пахнет книгою; если же скажет что-нибудь смешное, то
сам несравненно
больше смеется, чем та, которая его слушает.
Дело требовало
большой внимательности: оно состояло в подбирании из нескольких десятков дюжин карт одной талии, но
самой меткой, на которую можно было бы понадеяться, как на вернейшего друга.