Неточные совпадения
— Помню, батюшка, очень хорошо помню, что вы
были, — отчетливо проговорила старушка, по-прежнему не отводя
своих вопрошающих глаз от его лица.
Вероятно, оно так отчасти и
было;
по письму видно: мамаше он показался резок, немножко, а наивная мамаша и полезла к Дуне с
своими замечаниями.
Старуха же уже сделала
свое завещание, что известно
было самой Лизавете, которой
по завещанию не доставалось ни гроша, кроме движимости, стульев и прочего; деньги же все назначались в один монастырь в Н—й губернии, на вечный помин души.
Не в полной памяти прошел он и в ворота
своего дома;
по крайней мере, он уже прошел на лестницу и тогда только вспомнил о топоре. А между тем предстояла очень важная задача: положить его обратно, и как можно незаметнее. Конечно, он уже не в силах
был сообразить, что, может
быть, гораздо лучше
было бы ему совсем не класть топора на прежнее место, а подбросить его, хотя потом, куда-нибудь на чужой двор.
Это
был очень молодой человек, лет двадцати двух, с смуглою и подвижною физиономией, казавшеюся старее
своих лет, одетый
по моде и фатом, с пробором на затылке, расчесанный и распомаженный, со множеством перстней и колец на белых, отчищенных щетками пальцах и золотыми цепями на жилете.
— Они самые и есть-с, Вахрушин, Афанасий Иванович, и
по просьбе вашей мамаши, которая через них таким же манером вам уже пересылала однажды, они и на сей раз не отказали-с и Семена Семеновича на сих днях уведомили из
своих мест, чтобы вам тридцать пять рублев передать-с, во ожидании лучшего-с.
Сообразив, должно
быть,
по некоторым, весьма, впрочем, резким, данным, что преувеличенно-строгою осанкой здесь, в этой «морской каюте», ровно ничего не возьмешь, вошедший господин несколько смягчился и вежливо, хотя и не без строгости, произнес, обращаясь к Зосимову и отчеканивая каждый слог
своего вопроса...
Она
была тоже в лохмотьях; наряд ее
был грошовый, но разукрашенный по-уличному, под вкус и правила, сложившиеся в
своем особом мире, с ярко и позорно выдающеюся целью.
Разумихин, разумеется,
был смешон с
своею внезапною, спьяну загоревшеюся страстью к Авдотье Романовне; но, посмотрев на Авдотью Романовну, особенно теперь, когда она ходила, скрестив руки,
по комнате, грустная и задумчивая, может
быть, многие извинили бы его, не говоря уже об эксцентрическом его состоянии.
— А чего ты опять краснеешь? Ты лжешь, сестра, ты нарочно лжешь,
по одному только женскому упрямству, чтобы только на
своем поставить передо мной… Ты не можешь уважать Лужина: я видел его и говорил с ним. Стало
быть, продаешь себя за деньги и, стало
быть, во всяком случае поступаешь низко, и я рад, что ты,
по крайней мере, краснеть можешь!
— Не совсем так, это правда, — тотчас же согласился Разумихин, торопясь и разгорячаясь,
по обыкновению. — Видишь, Родион: слушай и скажи
свое мнение. Я хочу. Я из кожи лез вчера с ними и тебя поджидал; я и им про тебя говорил, что придешь… Началось с воззрения социалистов. Известно воззрение: преступление
есть протест против ненормальности социального устройства — и только, и ничего больше, и никаких причин больше не допускается, — и ничего!..
По-моему, если бы Кеплеровы и Ньютоновы открытия, вследствие каких-нибудь комбинаций, никоим образом не могли бы стать известными людям иначе как с пожертвованием жизни одного, десяти, ста и так далее человек, мешавших бы этому открытию или ставших бы на пути как препятствие, то Ньютон имел бы право, и даже
был бы обязан… устранить этих десять или сто человек, чтобы сделать известными
свои открытия всему человечеству.
Одним словом, я вывожу, что и все, не то что великие, но и чуть-чуть из колеи выходящие люди, то
есть чуть-чуть даже способные сказать что-нибудь новенькое, должны,
по природе
своей,
быть непременно преступниками, — более или менее, разумеется.
Она именно состоит в том, что люди,
по закону природы, разделяются вообще на два разряда: на низший (обыкновенных), то
есть, так сказать, на материал, служащий единственно для зарождения себе подобных, и собственно на людей, то
есть имеющих дар или талант сказать в среде
своей новое слово.
Подразделения тут, разумеется, бесконечные, но отличительные черты обоих разрядов довольно резкие: первый разряд, то
есть материал, говоря вообще, люди
по натуре
своей консервативные, чинные, живут в послушании и любят
быть послушными.
Помаленьку начнем, до большого дойдем,
по крайней мере прокормиться чем
будет, и уж
по всяком случае
свое вернем.
А сама-то весь-то день сегодня моет, чистит, чинит, корыто сама, с
своею слабенькою-то силой, в комнату втащила, запыхалась, так и упала на постель; а то мы в ряды еще с ней утром ходили, башмачки Полечке и Лене купить, потому у них все развалились, только у нас денег-то и недостало
по расчету, очень много недостало, а она такие миленькие ботиночки выбрала, потому у ней вкус
есть, вы не знаете…
— Потом поймешь. Разве ты не то же сделала? Ты тоже переступила… смогла переступить. Ты на себя руки наложила, ты загубила жизнь…
свою (это все равно!) Ты могла бы жить духом и разумом, а кончишь на Сенной… Но ты выдержать не можешь и, если останешься одна, сойдешь с ума, как и я. Ты уж и теперь как помешанная; стало
быть, нам вместе идти,
по одной дороге! Пойдем!
И так сильно
было его негодование, что тотчас же прекратило дрожь; он приготовился войти с холодным и дерзким видом и дал себе слово как можно больше молчать, вглядываться и вслушиваться и, хоть на этот раз,
по крайней мере, во что бы то ни стало победить болезненно раздраженную натуру
свою.
— Да как же, вот этого бедного Миколку вы ведь как, должно
быть, терзали и мучили, психологически-то, на
свой манер, покамест он не сознался; день и ночь, должно
быть, доказывали ему: «ты убийца, ты убийца…», — ну, а теперь, как он уж сознался, вы его опять
по косточкам разминать начнете: «Врешь, дескать, не ты убийца! Не мог ты им
быть! Не
свои ты слова говоришь!» Ну, так как же после этого должность не комическая?
Ему как-то предчувствовалось, что,
по крайней мере, на сегодняшний день он почти наверное может считать себя безопасным. Вдруг в сердце
своем он ощутил почти радость: ему захотелось поскорее к Катерине Ивановне. На похороны он, разумеется, опоздал, но на поминки
поспеет, и там, сейчас, он увидит Соню.
Дело в том, что он,
по инстинкту, начинал проникать, что Лебезятников не только пошленький и глуповатый человечек, но, может
быть, и лгунишка, и что никаких вовсе не имеет он связей позначительнее даже в
своем кружке, а только слышал что-нибудь с третьего голоса; мало того: и дела-то
своего, пропагандного, может, не знает порядочно, потому что-то уж слишком сбивается и что уж куда ему
быть обличителем!
Петр Петрович,
по обыкновению
своему, не возражал на такие приписываемые ему качества и допускал хвалить себя даже этак, — до того приятна
была ему всякая похвала.
— Это все вздор и клевета! — вспыхнул Лебезятников, который постоянно трусил напоминания об этой истории, — и совсем это не так
было! Это
было другое… Вы не так слышали; сплетня! Я просто тогда защищался. Она сама первая бросилась на меня с когтями… Она мне весь бакенбард выщипала… Всякому человеку позволительно, надеюсь, защищать
свою личность. К тому же я никому не позволю с собой насилия…
По принципу. Потому это уж почти деспотизм. Что ж мне
было: так и стоять перед ней? Я ее только отпихнул.
— Так-с. Так вот,
по чувству гуманности и-и-и, так сказать, сострадания, я бы желал
быть, с
своей стороны, чем-нибудь полезным, предвидя неизбежно несчастную участь ее. Кажется, и все беднейшее семейство это от вас одной теперь только и зависит.
Что же касается до Петра Петровича, то я всегда
была в нем уверена, — продолжала Катерина Ивановна Раскольникову, — и уж, конечно, он не похож… — резко и громко и с чрезвычайно строгим видом обратилась она к Амалии Ивановне, отчего та даже оробела, — не похож на тех ваших расфуфыренных шлепохвостниц, которых у папеньки в кухарки на кухню не взяли бы, а покойник муж, уж конечно, им бы честь сделал, принимая их, и то разве только
по неистощимой
своей доброте.
— Покойник муж действительно имел эту слабость, и это всем известно, — так и вцепилась вдруг в него Катерина Ивановна, — но это
был человек добрый и благородный, любивший и уважавший семью
свою; одно худо, что
по доброте
своей слишком доверялся всяким развратным людям и уж бог знает с кем он не
пил, с теми, которые даже подошвы его не стоили! Вообразите, Родион Романович, в кармане у него пряничного петушка нашли: мертво-пьяный идет, а про детей помнит.
Сковороды, про которую говорил Лебезятников, не
было;
по крайней мере Раскольников не видал; но вместо стука в сковороду Катерина Ивановна начинала хлопать в такт
своими сухими ладонями, когда заставляла Полечку
петь, а Леню и Колю плясать; причем даже и сама пускалась подпевать, но каждый раз обрывалась на второй ноте от мучительного кашля, отчего снова приходила в отчаяние, проклинала
свой кашель и даже плакала.
Если б у нас
были науки, то медики, юристы и философы могли бы сделать над Петербургом драгоценнейшие исследования, каждый
по своей специальности.
— Ну так что ж, ну и на разврат! Дался им разврат. Да люблю,
по крайней мере, прямой вопрос. В этом разврате
по крайней мере,
есть нечто постоянное, основанное даже на природе и не подверженное фантазии, нечто всегдашним разожженным угольком в крови пребывающее, вечно поджигающее, которое и долго еще, и с летами, может
быть, не так скоро зальешь. Согласитесь сами, разве не занятие в
своем роде?
— А? Так это насилие! — вскричала Дуня, побледнела как смерть и бросилась в угол, где поскорей заслонилась столиком, случившимся под рукой. Она не кричала; но она впилась взглядом в
своего мучителя и зорко следила за каждым его движением. Свидригайлов тоже не двигался с места и стоял против нее на другом конце комнаты. Он даже овладел собою,
по крайней мере снаружи. Но лицо его
было бледно по-прежнему. Насмешливая улыбка не покидала его.
Дуня из этого свидания
по крайней мере вынесла одно утешение, что брат
будет не один: к ней, Соне, к первой пришел он со
своею исповедью; в ней искал он человека, когда ему понадобился человек; она же и пойдет за ним, куда пошлет судьба.
К величайшей досаде защищавших это мнение, сам преступник почти не пробовал защищать себя; на окончательные вопросы: что именно могло склонить его к смертоубийству и что побудило его совершить грабеж, он отвечал весьма ясно, с самою грубою точностью, что причиной всему
было его скверное положение, его нищета и беспомощность, желание упрочить первые шаги
своей жизненной карьеры с помощью
по крайней мере трех тысяч рублей, которые он рассчитывал найти у убитой.
Может
быть,
по одной только силе
своих желаний он и счел себя тогда человеком, которому более разрешено, чем другому.
Вдруг подле него очутилась Соня. Она подошла едва слышно и села с ним рядом.
Было еще очень рано, утренний холодок еще не смягчился. На ней
был ее бедный, старый бурнус и зеленый платок. Лицо ее еще носило признаки болезни, похудело, побледнело, осунулось. Она приветливо и радостно улыбнулась ему, но,
по обыкновению, робко протянула ему
свою руку.